Наталия Ипатова 
Былинка-жизнь

«Былинка-жизнь»: АСТ, Ермак; Москва; 2003
ISBN 5-17-018800-5, 5-9577-0063-0
Аннотация

Один из королевских сыновей — ЧУДОВИЩЕ! Так гласит древнее поверье, коему поневоле вынуждены следовать и молодой правитель магических земель, и его прекрасная королева. И, согласно поверью, отличить Чудовище от Истинного принца в силах лишь дева из колдовских Плоских Земель — будущая невеста будущего короля… Однако — кто из двух принцев обречен жребию Разрушителя, а кому надлежит стать Спасителем? Юная хранительница их судеб не узнает этого, пока не настанет час Предначертанного…

Наталья Ипатова
Былинка-жизнь

Замечательному писателю и другу Ирине Скидневской с благодарностью за идею королевских близнецов в ее романе «Звездные мальчики».
04.12.2001 г.

ПРОЛОГ

Милая! У нас с тобой одна тень на двоих.
Значит ли это, что одна из нас умрет?

— Ну? — нетерпеливо спросил король. Он, сам того не замечая, изгрыз уже себе все ногти и собирался приняться за бороду, недавно отпущенную в качестве символа державного достоинства. Известно ведь, что чем окладистее и гуще борода у главы государства, тем благополучнее дела во вверенных ему городах и весях, тем большее почтение вызывает он у соседей, тем более уважаем в родных пределах подданными, которые платят ему оброк или воинскую повинность. Кожа не привыкла к бороде и еще чесалась, и рука сама собою тянулась к подбородку, стоило хоть чуть-чуть выпустить ее из-под контроля. К счастью, Агарь успела вовремя. Ее явление между теней спасло королевскую бороду, а вкупе с нею и государственный престиж, потому что нервничал Клаус ничуть не меньше, чем любой другой молодой муж в подобных, пусть даже и радостных обстоятельствах.
По обычаю свечи этой ночью зажигали лишь там, где это было в действительности необходимо, поскольку тайнствам надлежит твориться в темноте. Лишь одна освещала каморку, где Клаус метался в ожидании, в точности как любой другой мужчина его королевства. Как лев в клетке.
Лицо няньки, изрезанное глубокими морщинами и преображенное скачущими тенями, показалось ему вдруг незнакомым, даже пугающим. Как у злой ведьмы. Может, потому, что она была когда-то и его собственной нянькой, и ему нравилось представлять ее себе существом сверхъестественным, имеющим необъяснимую власть и над миром, и над ним самим, и надо всем, что составляло теперь круг его жизни. И все же таким суровым он видел это лицо впервые. Две черные косы, тронутые сединой и схваченные вышитой зеленым узором праздничной повязкой, свисали по бокам головы как дохлые змеи. Губы были сжаты в нитку, и фартук, запятнанный кровью и повязанный поверх ее лучшего платья, Агарь не сняла. Кровь его жены, с запозданием осознал приторможенный алкоголем мозг. Кто-то — возможно, сама Агарь — подсказал ему этот извечный способ сократить время ожидания! Огромный лакей вышагивал следом, поднимая ноги, словно цапля, и вознося на вытянутых руках ивовую корзину, наполненную, как померещилось королю, шелковым тряпьем с золотыми монограммами его правления: Клаус Регул.
По бокам лакея следовали стражники, деланно невозмутимо и подчеркнуто обыденно исполнявшие свою ежедневную работу. Бездельники. Главным их достоинством в благополучном королевстве было умение стоять неподвижно, не моргнув, кажется, и глазом.
— Королева разрешилась счастливо, — возвестила Агарь. Даже отсутствие трех передних зубов во рту не сделало ее менее похожей на богиню возмездия. Вздохнула, помедлив: — У вас близнецы, сир!
— Близнецы? — тупо повторил король. Ему приходилось видеть, как мужчины, получив эту весть, скачут, как потерявшие рассудок: им кажется, что ликование возносит их до небес. На самого же него словно навалили пуховую перину. Прямо на голову. И Агарь… Она не была пьяна, вопреки обычаю, завещавшему повитухе первую чарку за благополучное разрешение. Ее маленькие черные глаза, смотревшие королю в душу до самого ее дна, напоминали озерца смолы, отражавшие факельный свет, и были абсолютно непроницаемы.
— Близнецы, — со значением повторила она, и король осознал, что она думает с ним об одном и том же, и говорит с ним о том, чего люди вокруг знать покамест не должны. Лакей — могучий детина с бородой веником, куда более солидной, надо признаться, чем у молодого короля — не мог сдержать глупой счастливой ухмылки, протягивая своему королю его сыновей. Агарь развернула шелковые одеяльца. Опасаясь даже дыханием повредить новорожденной жизни, король из благоразумного отдаления заглянул в колыбель. В эту минуту как-то забылись все навыки боевой акробатики, которыми где-то там, в иной, прежней жизни он владел в совершенстве.
Так же изумленно и встревоженно в первый раз смотрел на него его собственный отец. Так его собственный сын — один из этих двоих — станет смотреть на его внука.
Лицо Агари дрогнуло. Возможно, это была наконец улыбка.
— Похожи на вас, сир. Не сомневайтесь.
— До сих пор мне казалось, — признался король, — что маленькие дети похожи только друг на друга. Да еще на печеные яблоки.
— То были не ваши дети, сир.
— Это, — спросил он, — что-то значит?
Его палец указал на головку, покрытую рыжим младенческим пухом. Потом на другую — угольно-черную.
И у самого него, и у Лорелеи волосы были светлые. Агарь покачала головой. С сожалением? Или с торжеством?
— Близнецы, — повторила она со значением, и Клаус удостоверился, что нянька не хуже него знает, о чем они, в сущности, ведут речь. — Никто не знает, кто из них — кто. Вы сами скажете королеве?
— Ты веришь в эту ерунду, Агарь? — спросил он, как мог более небрежно.
— Я старая неграмотная деревенская бабка, — отвечала та, глядя ему в глаза. — Мне положено повторять по углам глупые страшные сказки.
Краем глаза Клаус углядел, как уползла с лица лакея дурацкая, блаженно верноподданническая улыбка, и вновь почувствовал себя окруженным змеями.
Он спасся в покоях жены, тоже освещенных едва мерцающей в углу единственной скудной свечой. Лорелея лежала на высоком ложе, переодетая в чистое и укрытая по пояс легким покрывалом. Глаза ее, которые многочасовая родовая мука обвела темными кругами, были полуприкрыты. Яркий свет их бы только раздражал. Клаус встал на колени возле изголовья жены и накрыл ладонью ее бессильную полупрозрачную кисть, с нежностью большей, чем нежность мужчины по отношению к женщине. Он не поцеловал ее, потому что побоялся тревожить. В конце концов, поцелуи были частью того, от чего заводятся дети, и напоминать ей об этом сейчас показалось ему нетактичным. Он слыхал о женщинах, которые несколько дней после родов о мужьях и слышать не могли, не говоря уже о ласках, даже самых эфемерных.
Но, видимо, его жена относилась к женщинам другой категории.
— Ты, — спросила она, — не рад?
— Близнецы! — выдохнул он.
— А! Проблема наследования. Разве у вас нет закона на этот случай? Как у французов, которые отдают трон второму родившемуся близнецу, потому якобы, что он был зачат первым? Каковой подход, разумеется, не выдерживает никакой критики. Прочие народы без затей считают наследником того, кто родился первым.
— Есть. В том-то и дело. — Он сел на пятки, не желая продолжать разговор, пока она не окрепнет. — В любом случае, спасибо за сына.
— Эй! — сказала Лорелея. — Я сделала это дважды! Ты не уйдешь, пока не скажешь мне, в чем твое горе.
— В проклятии моей крови, — признался Клаус. — Если в королевской семье рождаются мальчики-близнецы, один из них — чудовище. Никто не знает — кто, — с тоской в голосе повторил он старинную формулу. — Но все равно, поклон тебе и спасибо за сына. Мальчика, мужчину, воина, рыцаря, наследника и короля. Любовника и мужа. И отца.
— В какую глупость ты веришь?!
— Это не глупость, — потупив глаза в пол, упрямо сказал король. — Я не хотел говорить тебе, пока ты носила ребенка… детей. Сама мысль могла бы тебя расстроить. Ты же могла родить одного… или вообще девочку. И разговор никогда бы не возник. Но двое мальчиков… Тебе принесут книги, которые отец заставил меня прочесть… еще в детстве. Там, где пророчеством пренебрегали, сплошь инцест, насилие и братоубийство, упадок и разорение страны.
— Что значит — пренебречь пророчеством?
— Оставить чудовище в живых, — сказал Клаус, отодвигаясь в тень, чтобы скрыть дергающийся уголок рта. — Но… никто же не знает — кто!
— А что бывало, когда пророчеством, как ты говоришь, «не пренебрегали»?
— Ничего, — сдавленно ответил он из темноты. — Государство процветало, все были счастливы и благоденствовали.
— И это куплено было ценою жизни ребенка? Жизнью моего ребенка ты собираешься за это заплатить? Или, может быть, удавить обоих, чтобы не ошибиться? Государство не заметит. Оно будет благоденствовать. Кто писал эти летописи? Какие злодейства он покрывал? Какие преследовал выгоды?
— Я люблю своего сына не меньше тебя! Я мечтал о нем, может быть, больше тебя. Никто не посмеет сказать, будто мой сын не получил чего-то, что я был в состоянии дать ему. Однако все, что получит принц, мне придется равной мерой дать и чудовищу. Потому что никто не знает — кто!
— Ты его не рожал.
— Лорелея, твое сердце не сжималось, когда пальцы перелистывали эти старые страницы с описанием жестокостей и бедствий, творимых именем и прихотью того, кто должен бы служить и защищать.
— Зато оно обливается кровью сейчас. Принеси детей сюда. Пусть их колыбель поставят рядом с моим ложем. У меня две груди, я не откажу в молоке ни одному из своих сыновей. Тот, кто надумает делать выбор помимо меня, сперва мимо меня пройдет.
— Лорелея, — сказал он, — ты умна. Я уважаю тебя не меньше, чем люблю. Ты можешь заставить меня даже пренебречь моим долгом. Мы не должны ошибиться. Старые книги определяют болезнь, но они же предписывают и лекарство. К счастью, родители не должны гадать, кто из детей им дороже. Пусть выбор сделает женщина. Дочь края, оставляющего в крови осадок колдовства, с врожденным даром вглядываться в даль сквозь туманы. Девочка из Плоских Земель, где кругами стоят исполинские камни. Сегодня же дам предписание эмиссарам искать в тех краях ребенка женского полу, не имеющего изъяна, рожденного от красивых родителей и взращенного в любви, и доставить ее к нашему двору как невесту наследника моего престола. Тот, кого она выберет, войдя в брачный возраст, и станет королем. В нашем… случае интересами и выгодами династического супружества придется пренебречь. Летопись утверждает, что эти девочки не ошибаются.
— Спасибо уже на том, что ты позволишь им вырасти. А там, кто знает, что может измениться.
— Прости. Но будет так. До тех же пор у меня — два сына, и я не стану их различать.
— Их не станет больше, — сказала королева. — На таких условиях я отказываюсь рожать.

I. ДЕТИ

День бесконечен, время не течет…
А. Дольский

1. Ках-Имажинель

Наверное, они заночевали где-то в дороге, на постоялом дворе, специально, чтобы не создавать хозяевам неудобств и суматохи, неизменно сопровождающих ночные приемы гостей. Вперед пустили гонца, чтобы их не ждали, но все равно мало кто, мучаясь ожиданием, спокойно спал в эту ночь.
Весна. И утро — все в каплях росы, предвещающей полуденный жар. Зеленое, солнечно-желтое, полновесное майское утро, оглашенное скрипом тележных осей и гвалтом дворовых собак. Вся дворцовая прислуга, все мамки и няньки, все горничные и кухарки, а также все добры молодцы на государевой службе к неудовольствию королевы нашли себе повод торчать сейчас во дворе, с любопытством глазея на приезжих.
Караван втянулся на двор, огражденный кольями тына. Кто не поместился внутри, остановился вдоль улицы, привлекая внимание идущих мимо праздных зевак.
Приезжие купцы, коим, по сути, выпал случай невообразимый, смирно стояли возле своих возков, надеясь, что домочадцы Клауса не обойдут вниманием их заморские редкости.
Напрасно. Несмотря на очевидный переизбыток диковин, никто в их сторону даже не глянул. На горбу первого возка, на постеленном поверх тюков пестром коврике сидела, вытянув вперед ноги, маленькая девочка.
Видно, это ради ее спокойствия и крепкого ночного сна путешественники отвергли возможность проделать путь от последнего постоялого двора до королевского крыльца ночью. Головенка ее, украшенная «взрослой» вышитой повязкой невесты и серебряными височными кольцами, возносилась выше всех.
Клаус вышел навстречу, и люди перед ним расступились. Высокий мужчина у повозки снял девочку на вытянутых руках и опустил наземь рядом с собой. Ручонка ее осталась в его ладони. Девочка была одета в платье цвета зеленого яблока, не до середины икры, как положено в ее возрасте, а нелепо длинное, с подолом до саМых носков зашнурованных ботинок, и с вышитой каймой по подолу. Еще на ней была вязаная безрукавка, подпоясанная кожаным ремешком. Задрав голову, девочка увидела в окне терема красивую женщину. Та смотрела на нее сверху, но, обнаружив, что замечена, развернулась и исчезла из виду в глубине покоя. Девочку это озадачило, но ненадолго. Кругом было полным-полно вещей более значительных, на которые глупые взрослые не обращали внимания. Например, вот эти двое больших мальчишек за плечом мужчины, явно главного здесь, следовавшие за ним, как два хвоста — за собакой. Нет, ни у одной собаки не бывает двух хвостов. Скорее, как два уха. Одно черное, другое — рыжее.
Она не стала им улыбаться, потому что и они смотрели на нее недоверчиво. По скудному опыту она уже знала, что такие большие мальчишки могут быть опасны. Они отбирают кукол и отрывают им головы. Еще они могут походя толкнуть тебя в грязь, и правды не доищешься.
Самой влетит за испачканные одежки. Едва ли эти станут с ней играть.
Она настоятельно подергала за руку стоявшего рядом с нею. Тот послушно обернулся к ней, присел на корточки — все ожидающе смолкли — и зашептала ему на ухо. Понимающе кивнув, мужчина выпрямился, потянулся к возку и снял с его верхушки тряпичную куклу.
Свободной рукой девочка прижала ее к груди. Теперь без огласки не отымут.
— Я — Клаус, — сказал король, проходя к прибывшим и протягивая для приветствия руку.
— Мерлин, — ответил человек, встречая королевское рукопожатие. — Ох, ваше величество, простите…
— Родственнику можно, — усмехнулся Клаус, удерживая того за плечи от попытки преклонить колено. — Вы — отец?
— Да… сир. Ках-Имажинель моя старшая дочь. Я должен был убедиться…
— Ках-Имож… Имадж… — Клаус оставил бесплодные попытки правильно произнести полное имя будущей невестки. — Ваша дочь будет самым ценным сокровищем моего двора. Не беспокойтесь.
— Можете ли вы дать это слово и от имени ваших сыновей?
Клаус мельком оглянулся на скептические выражения рожиц мускулистых загорелых мальчишек у своего локтя.
— О да! Разумеется. Ваша супруга… она красива? Насколько ваша дочь похожа на нее?
Выбор был, в сущности, уже сделан. Сам Клаус не видел матери Ках-Имажинель, но по рассказам эмиссаров она была краше всех под солнцем и луной. Что и подтвердил ее муж коротким кивком. Это было важно.
Как гадкий утенок, бывает, расцветет сказочной красавицей, так и прелестное дитя совсем не обязательно сохранит привлекательность, достигнув брачного возраста. Носик у Ках-Имажинель на лице сидел прямой и маленький, не курносый и не горбатый. Самый правильный носик. Широко посаженные глаза в частоколе черных ресниц: не то серые, не то — зеленые. Черты лица обещали стать тонкими, во всяком случае, никакой обычной детской припухлости или неопределенности в них не наблюдалось. И две темные косы до самых колен.
Белокожа, как все женщины Приморья, каковых доводилось видеть Клаусу. И очень спокойна, хотя не равнодушна, отнюдь. Вон как внимательно оглядывает утоптанный двор, с высоты ее роста кажущийся безбрежным.
Дитя, выросшее в любви. Из-за спины короля вышла Агарь и взяла девочку за руку.
— Все будет хорошо, — успокаивающе произнесла нянька.
— Она, поди-ка, еще в штанишки писается, — сказал рыжий принц. Клаус вздрогнул, по двору прошелестел сдавленный смешок.
— Ты бы поосторожнее, Ким, — ответил ему его черноволосый брат. — Вдруг она тебя выберет? Что, если она злопамятна?
Рыжий сложил пальцы «козой», отвращающей зло.
Во всем дворе не давилась смехом только невеста.
— Она же девчонка, — вполголоса продолжил чернявый. — Они не носят штанишек.
— Языки я бы на вашем месте попридержал, — сказал сыновьям король. — А не то и я мог бы вспомнить вслух кое-что о каждом из вас. Киммедь! Олойхор! Целы еще пеленки, в младенчестве изгаженные вашими высочествами. Это тот самый человек, которому вы из кожи вон будете доказывать, чего вы стоите, как мужчины.
— А если, — спросил неугомонный Олойхор, — она никого из нас не выберет? Что тогда?
— Тогда я буду разочарован, — ответил ему отец. — Неужели мои сыновья не способны покорить женское сердце?
— Ненавижу эту тварь, — сказала Лорелея, стоя у окна.
Это было ее обычное место, когда Клаус посещал ее покои. Поза, в которой она стояла, обхватив себя за локти и максимально от него отстранившись, чрезвычайно огорчала короля. Но, поскольку она огорчала его уже на протяжении восьми лет, можно сказать, именно сейчас он не слишком заострял внимание на своих огорчениях. Молодой мужчина, всего тридцати с небольшим лет, Клаус был подтянутым, энергичным, подвижным и очень быстрым умом. В точности таким, чтобы его слово было совершенно неоспоримо ни для его подданных, ни для двух мальчишек, играющих на дворе в подобающие их возрасту и положению игры. Всеобщее уважение и почтение он носил непринужденно, как повседневную одежду. Напряжение меж ним и женой в данном случае ничего не меняло.
— Она всего лишь ребенок, — возразил он, наблюдая за выражением лица супруги. — Маленький ребенок. Я не позволю превратить ее в затравленного зверька. Она — член моей семьи. И она, позволю себе заметить, станет королевой. Ты знаешь, с каким пиететом я отношусь к женщине, носящей этот титул. Она не должна чувствовать ничью нелюбовь. В особенности — твою.
— Всего лишь ребенок, — с сарказмом повторила королева. — Всего лишь ее слово будет значить всего лишь смерть для одного из моих… всего лишь сыновей!
— Лорелея, — сказал Клаус после продолжительной паузы. — Когда я говорил с тобою в первый раз, я был довольно молод. И я выбрал неподходящий момент. Я многого не знал, а многое представлял себе неправильно. В том числе — характер чувств, которые свяжут нас, всех четверых. Пятерых, — поправился он. — И я употребил неподходящие слова. Я считал тебя своим лучшим другом. Спешить делиться с тобой своими сомнениями и страхами… не стоило.
— Лучше уж так, — с горечью отозвалась королева, — чем наблюдать их с горящими глазами, гадая — этот? не этот?..
— Я предлагаю тебе рассматривать Имоджин как пробный камень, относительно которого претенденты проявят свои качества. Хорошие или плохие. Как предмет соперничества.
— А искушения одной короной было недостаточно?
— Корона сама собой. Но иногда… иногда нужна еще и женщина, чтобы определить, кто способен на скотство, а кто — на рыцарство.
— Во всяком случае, — сказала королева, глядя вниз, на двор, — их ты уже втянул в эту игру. Соперничество. Во всем. В игре, в гимнастике, в науках, на мечах. Чьи собаки быстрее, чей змей поднимется выше. Эти жуткие забавы вроде забраться по отвесной стене терема с помощью всего лишь двух кинжалов! Этот… этот страшный человек!
— Ты про Циклопа Бийика? — Клаус подошел и встал рядом с нею у окна. — Да, ему не повезло с лицом. Но ничего не поделаешь, он лучший мечник отсюда и до самого моря.
— Чудовище! — с чувством высказалась Лорелея. — Это его затея с верхолазанием!
— Для этого его и нанимали. Он должен тренировать мальчишек, гонять их так, чтоб света белого не видели. Мужчина должен время от времени подвергать себя полной нагрузке, чтобы не забыть, что он — мужчина. Чтобы не утратить права так называться.
— Один из них убьется, и… выбор произойдет сам собой. Ты доверил выбор ей. Почему ты не доверил его мне?
— Лорелея, — неожиданно сказал король, — ты все время говоришь, что у тебя два сына. И звучит это достойно и благородно. Но ты же Киммеля в упор не видишь!
Его жена опустила глаза.
— Это потому, — сказала она, глядя в пол, — что ты его отличаешь.
— Нет, — сказал Клаус. — Нет! Я абсолютно ровен с ними обоими. Каждый из них получает то, что необходимо наследнику. И девочку я поставил над ними обоими. Но я не могу не думать, что вместе с наследником знания, навыки, любовь и надежду получает чудовище.
Оба замолчали, слушая задыхающийся хохот Киммеля, кувырком летящего в пыль, и звенящий воинственный клич победившего в схватке Олойхора.
— От всей души надеюсь, что твоя протеже выберет Ойхо, — как бы сама себе проговорилась Лорелея.
— Так ты не отрицаешь, что сердце твое принадлежит одному из детей?
— Просто, мне кажется, Киммель не склонен воспринимать эти игры всерьез. Не настолько. Ему не будет так больно, если его обойдут.

2. Попытка детского психоанализа из окна высокой башни

Конечно, все могло сложиться и по-другому. Однако Киммель и Олойхор не вошли пока в возраст, когда отроки обсуждают правила игры, и уж тем более — сомневаются в их целесообразности. Правила есть правила.
Клаус был для сыновей именно тем, чем следует быть отцу мальчишек: беспрекословным авторитетом, светилом с аурой божественности. Если отец сказал, что отныне условия их жизни, воспринимаемой как игра, включают девочку, то так тому и быть. В конце концов, когда-то точно так же он привел к ним Циклопа Бийика, а тогда они и не думали возражать. Хотя, сказать по правде, от Циклопа им перепало уже столько запрещенных ударов, что впору было задуматься: насколько оно им надо.
И все же могло быть и по-другому. Если бы Ках-Имажинель, чье непроизносимое имя местные жители окончательно переделали в Имоджин, была другой. Плаксивой ябедой, к примеру, беззастенчиво пользующейся привилегиями, которые достались ей даром. Или если бы она оказалась обузой в их играх, ищущей их общества, и ожидала, что мальчишки, как вменено им в обязанности, станут приглашать ее в свои игры, превосходящие как ее разумение, так и скудные девчоночьи силенки. Не говоря ни слова и даже не зная слов, которые для того потребны, Имоджин дала понять обоим своим женихам, что она ни на кого не собирается глядеть, задрав голову, и что ее старая тряпичная кукла для нее дороже всех принцев, даже если брать тех пучком. Клаус зорко наблюдал за ней, пока не убедился, что она заняла отведенное ей место. И что теперь это место за ней закреплено.
На каждодневных вечерних трапезах место Имоджин было между двумя мальчишками, которые обменивались смешками и шуточками поверх ее головы в смешной «взрослой» повязке невесты, а толстые руки слуг в закатанных по локоть рукавах, покрытые капельками кухонного жира, передавали над ними блюда с едой. В центре, между столами, составленными буквой "П", забавлял гостей королевский уродец Шнырь, человек, который «не должен бы столько есть». Клаусу говорили, что это болезнь. Во всяком случае, за лишний кусок Шнырь готов был на все, хотя при королевском дворе как будто бы никто не голодал. Имоджин поворачивала лицо то к одному своему кавалеру, то к другому, и в широко посаженных дымчатых глазах ее не проскальзывало и тени ущербности простолюдинки, избранной в подруги одному из королевских сыновей. Удовлетворенность без самолюбования.
Способность быть самой собой. Вполне королевское качество. Не совершая над собой никакого насилия, про себя Клаус называл ее дочкой. Ничего в ней не было скандального, слезливого, навязчивого — девчачьего в худшем смысле этого слова, того, что они, становясь девушками, научаются держать в узде. А коли не научаются — то никто не рассматривает их всерьез. К тому же — редкостное явление — Имоджин умела соизмерять силу своего голоса. Ведь не секрет, что именно громкие голоса и резкие выкрики, раздающиеся у вас под ухом, когда вы читаете, заняты или прилегли отдохнуть, порой дают вам повод делать заявления о вашей нелюбви к детям вообще. Даже если это ваши собственные дети. В этом плане Имоджин вообще не было слышно. Достоинство, ценимое всеми, кроме Лорелеи, которая видела в нем «ненормальность».
Когда Клаус смотрел на всех троих из окна высокого терема, он видел Имоджин сидящей на поленнице на закраине двора, подобрав колени к подбородку и натянув ими подол. В то время как мальчишки, летом загорелые, зимой — румяные, выпендривались перед ней что было сил, оставаясь покамест в заблуждении относительно главных достоинств мужчины, на истоптанном песке или на снегу демонстрируя ей «смертельные приемы», которым обучил их Циклоп Бийик. Который, к слову, неизменно возвышался тут же, в углу двора, и царил над всей компанией, как пастух над своим стадом. И сыновья его влипали, влипали, влипали! Жест, которым она выпрастывала из-под себя босую ножку и тянулась ею к земле, через десять лет будет весьма эротичным. Ничто не мешало ей встать и уйти, когда, по ее мнению, забава себя изживала.
И только сама Имоджин своим собственным умишком, гнездившимся в ее головенке, вычислила, когда она уже смело может перестать цепляться за куклу, представлявшую вчерашний день ее увлечений, и позволить мальчишкам веселить ее. Только после того, как они поняли: их двое, в то время как она — единственная. Теперь можно было с хохотом валяться в траве или в снегу, кататься с ледяных гор, виснуть на заборе между двух зубцов, требовать, чтобы ее обучили «той подсечке», получать снисходительные похвалы и прятать от взыскательной Агари нечаянные синяки. Умненькая маленькая девочка, в глубине души осознающая, что рассчитывать может только на себя. Клаус, в сущности, подозревал, что в Лорелее, помимо прочего, говорит, увы, зависть отжившей красавицы. Чего там, он бы и сам не прочь вновь оказаться ростом с траву и заглянуть в глаза кузнечикам.
Тем временем годы шли. К кулачным тренировкам и верхолазанию добавились мечи и копья, храпящие кони и скаковые дорожки с препятствиями, а втроем стало можно выходить за пределы двора, а после — и города, в поле и в леc, где Имоджин несла лукошко, а ее спутники — взрослые луки; или на реку с ее резким посвистом холодного ветра и быстрым бегом пуховых облаков над камышами, воткнутыми по пояс в зеркало вод, со стремительной сменой погоды, с внезапной грозой, пережидаемой под лопухами или в укромных шалашах, о которых взрослым знать не полагалось. В государстве Клауса было мирно. Дети в нем не боялись гулять одни, и уж тем более он не рисковал, отпуская Имоджин под охраной двух щенков с псарни Циклопа Бийика. Мир расширялся, становясь все увлекательнее. Ранняя мужественность изломала голоса королевских сыновей, как всегда поразив Клауса неожиданным их несходством: Киммелю достался приятный мягкий баритон, тогда как блестящего яркого Олойхора, вдохновителя всех сумасшедших выходок, природа наградила подобающим натуре Звонким тенором, не то серебряным, не то стальным.
Судя, должно быть, по обстоятельствам. Клаус любил Лорелею и по-людски мог понять ее привязанность к одному из мальчиков. Иной раз он не мог понять себя. В самом деле, как должен быть воспитан человек, подозревающий изначальное зло в собственном ребенке? Как будто ребенок — семя, несущее свою самость изначально, а не то, что многие годы вкладывала в него любовь близких.
«Это ваша проклятая кровь!» — сказала бы ему Лорелея.
Человек должен идти навстречу своему страху. Сближаясь с ним, можно увидеть, что черты его, проясняясь, не так уж непереносимы, как сперва казалось, что и у страха есть свои слабые и смешные стороны. За время пути можно собрать свои резервы, в том числе и те, о каких ты изначально не подозревал. Страх побеждают, не столько готовясь к сражению, сколько сражаясь с ним.
Так говорила себе Лорелея, решившись покинуть свою территорию и спускаясь во двор. У нее была репутация затворницы. На своем пути вниз она черпала силу в перильцах, иногда чуть касаясь их, иногда же налегая всем весом и только дивясь, как девчонки-отроковицы из свиты взлетают здесь чуть ли не сотню раз на дню.
Циклоп стоял во дворе, только что, очевидно, проводив взглядом питомцев, стремглав унесшихся к колодцу, чтобы, толкаясь и визжа, и скача по лужам, облиться там ледяной водой из деревянной бадьи, и теперь ожидал ее приближения. Было бы, согласитесь, невежливо делать вид, будто ты не заметил королеву. Хотя выражение лица у молодца было такое, словно он знал о том, что является воплощением ее ночных кошмаров. И что это знание его забавляет.
С лицом ему и правда не повезло. Точнее — не повезло ему встретиться с теми, кто сделал ему такое лицо.
Судя по всему, резали его нарочно: шрамы шли от линии волос вперед, словно кто-то нарезал ломтями именинный пирог. Заживая, они стянули кожу и изменили черты лица, придав ему исступленное и нечеловеческое выражение. Цикло и не пытался облагообразить себя.
Он не стриг волос и носил пепельную гриву с обильной проседью стянутой в небрежный узел. И одевался он не так, как пристало порядочному обитателю посада: в холст летом, в овчину — зимой. Одежда на нем была из кожи и придавала ему вид дикий, словно он только-только вышел из дремучего леса, и обтягивала чудовищные мослы. Лорелее он казался самой смертью в человеческом обличье, и он об этом знал. Странно было даже подумать, что по возрасту он едва на десять лет превосходит ее сыновей. Что он, в сущности, еще юноша.
— Мадам угодно искать меня? — спросил Циклоп Бийик.
R голосе его ей почудилась насмешка. В общем, он, очевидно, находил забавными большинство людей. В этом была, вероятно, его личная мера самозащиты, в какой всегда нуждаются чудовища.
— Кто из них лучше? — спросила она, глядя в сторону колодца, откуда все еще неслись оглушительные визги, сопровождавшие неизменную возню.
Странный вопрос для матери близнецов. Однако в том, что составляло ее жизнь, Лорелея с некоторых пор вообще не видела ничего нормального. Не был нормальным и сам Циклоп. Так почему бы и не задать ему этот вопрос? Хотя бы чисто статистически.
— Вы отдаете себе отчет, мадам, что мой ответ на этот вопрос подразумевает лишь того, кто из них лучше держит меч? Прочие материи не моего ума дело.
— Разумеется, — сказала королева, глядя на колодец, чтобы сохранить хотя бы минимум величия.
— Олойхор, — услышала она. — Он выигрывает семь схваток из десяти.
— Олойхор, он что — сильнее, ловчее, подвижнее? Совершеннее телом?
Циклоп покачал своей страшной головой.
— Киммель, возможно, немного сильнее. Однако у него нет этого… как его… стимула побеждать. Он никогда не вцепится зубами. Это для него все шуточки. Игра, не стоящая напряжения. Кто не дерется всерьез — не выигрывает. Беззлобный щенок — дешевка.
— Что же в таком случае стимулирует Ойхо?
Циклоп ухмыльнулся.
— Чемпионский характер. Одного желания побеждать ему уже достаточно.
Лорелея отвернулась.
Олойхор. Именно это она и хотела услышать, верно?

3. Поймать разбойников, найти сокровища…

Суета, вот уже несколько дней царившая на королевском подворье и сегодня достигшая своего апогея, укрывала ребят не хуже шапки-невидимки. Сегодня не стоило путаться под ногами: все трое были достаточно умны, чтобы различать такие моменты, а потому следили за беготней челяди, за распоряжениями отца, за перемещениями конной дружины от бревенчатой стены зимней конюшни, что замыкала тренировочную площадку. Сейчас конюшня пустовала: лошадей почти всех на лето перевели на пастбища, оставив лишь нескольких для ежедневных нужд. Сейчас эти нужды были в самом разгаре, и хотя из приоткрытой двери, в тени которой Киммель с притворным безразличием опирался на стену лопатками, пахло все теми же кожей, сеном и навозом, дух удивительнейшим образом тянул нежилой. По крайней мере, так казалось Имоджин.
От возбуждения и любопытства глаза мальчишек горели, как у голодных рысей. Действо и впрямь происходило нешуточное, и в свете благополучия крохотного Клаусова королевства — чрезвычайно важное. Ловили разбойников. То есть, это кто-то там, на просторах, за всеми мыслимыми пределами их ловил, а они, принцы, строжайше предупрежденные отцом, оставались в стороне. Ойхо и Ким сочли бы этот запрет справедливым, когда бы он касался только девчонки, но в отцовской дружине были отроки моложе их годами, да и дружинников постарше они уже, случалось, бивали в учебных тренировках, где о поддавках не могло быть и речи.
Ким лучше владел собой. Только по бессмысленным узорам, которые выписывал в пыли прутик в его руках, видно было, что рыжему близнецу не терпится сорваться с места. Ойхо расхаживал взад и вперед, едва не по локоть запустив в карманы руки, сжатые в кулаки, и кусая губы. Оба были босы. Обувь им разрешалось надевать лишь зимой или в том случае, когда они выходили со двора. На этом последнем пункте особенно настаивал Циклоп, который — Имоджин своими глазами видела! — босой ногой разбивал толстую доску. Ойхо неоднократно хвастал, будто бы может наступить на гвоздь и ничего ему не будет. Имоджин переводила взгляд с одного на другого. Напряжение висело в воздухе, как топор палача. Вызревал заговор, в котором она, между прочим, имела полноценный совещательный голос.
Пыль, поднятая копытами, не успевала оседать наземь. Циклоп Бийик был мобилизован и приписан к ловчему отряду, отчасти поэтому у принцев выдался свободный день. На площадку перед главными воротами то и дело въезжали и выезжали конники в броне, выбегали челядинцы, бестолково, как казалось Имоджин, размахивавшие руками, и звуки сюда доносились слитно и гулко, как если бы ребята слушали их из-под воды или с той стороны слюдяного окошка. Возможно, это было самое напряженное действо из всех, какие им до сих пор выпадало наблюдать.
Всем распоряжался Клаус, стоя посреди двора. Выслушивал донесения, поступавшие с разных сторон, по мановению его руки всадники отправлялись в путь тесно сбившимися группками, беспрекословно и так быстро, словно он своей рукой бросал их за ворота. Гигантская, залитая солнцем фигура.
Напряжение спало внезапно, когда ожидание, пока произойдет хоть что-нибудь, стало уже почти невыносимым. Все, кого до сих пор разослали королевскими приказами, возвращались уже не торопясь, втягиваясь в распахнутые створки ворот и лишь сейчас позволяя себе показать усталость. Дорожная пыль жаркого июля лежала на лицах, сцементированная потом. Даже у Имоджин, сидевшей смирно, чесалось лицо, и она время от времени поднимала руку, чтобы утереть лоб. Люди на лошадях казались ей чудовищами. Великанами. Шум, который они производили, все эти крики, ржание, лязг и бряцание составляли единый неразличимый и нечленораздельный фон, заставлявший ее размышлять о своей любви к тишине.
Когда волы со свойственной им неспешностью втащили в ворота телегу, груженную какими-то продолговатыми предметами, накрытыми рядном, и сплошь усаженную мухами, Олойхор не выдержал. Крадучись, бочком, делая вид, словно шествует по совершенно другому делу, чернявый близнец будто невзначай приблизился к дружине, представлявшей теперь уже просто скопище донельзя изнуренных людей. Ким не двинулся с места, только остро сверкнул в ту сторону серыми глазами. Это он утром попался отцу под горячую руку, и это его словно плетью ожгли приказом не путаться в ногах. А ведь гордым он был не меньше, чем его горячий брат, который, будто зачарованный, смотрел, как спускают на руки привезенного в седле, парнишку из дружины, примерно одного с ним возраста, с арбалетной стрелой, торчащей в шлеме, и с безвольно повисшими руками. Мужчины жадно пили из ковшиков и колодезных бадей, женщины толпились у дверей и окон, истово ловя обрывки новостей. Если бы не Ким, сидящий рядом на земле на правах друга, Имоджин пришлось бы стоять в общей толпе, поднимаясь на цыпочки и вытягивая тонкую шею. Впрочем, конечно, если бы не эти мальчишки, Имоджин и вообще-то тут бы не было. Сказать по правде, домой, на плоские приморские равнины, уставленные камнями торчком, под пасмурные небеса, ее не тянуло вовсе. Сейчас, спустя семь лет, ее уже ничто не связывало с теми краями, а внимания ей здесь уделяли не в пример больше.
Циклоп Бийик стоял тут же, но словно в стороне от прочих. Никто над ним не ворковал, да он, похоже, в том и не нуждался. Лицо его сохраняло обычное брезгливо-презрительное выражение, талию опоясывал длинный бич. Будучи совершенным мечником, он все же по непонятной причине предпочитал это оружие скотоводов. Интересно, подумала Имоджин, был бы он красив, если бы не эти шрамы, стянувшие и перекорежившие его лицо? Да, решила она про себя. Не хуже Кима, а может даже — и Олойхора. Было у Циклопа что-то во взгляде, как будто он всегда помнил, что потерял. Но, в общем, отвернувшись от него, Имоджин тут же о нем забыла: в конце концов, он цацкался только с мальчишками, к ней же не имел ни малейшего касательства.
Олойхор вернулся, принеся новости, и, повинуясь его жесту, ребята склонились друг к другу головами.
— Они отбивались, — сообщил Ойхо с видом, будто сам был среди дружинников, — и двое или трое ушли. Многих поубивали на месте, там, где их загнали в засаду. Остальных повязали — и в подземелье. Наших тоже нескольких зацепило, кто высунулся или подставился.
— Что с ними сделают? — пискнула Имоджин.
— Они душегубствовали многие годы безнаказанно, — безапелляционно заявил Ойхо. — Достаточно, чтобы вешать на месте каждого, причастного к их бесчинствам. Отец еще играет в справедливость, устраивая этот суд. Свидетельские показания определят степени их вины. Да не в том суть!
Имоджин глянула с опаской в сторону Клауса. Человек этот внезапно повернулся к ней другой стороной, а именно той, где он был властен над жизнью и смертью своих подданных. В двенадцать лет она уже достаточно отчетливо представляла себе смерть. Среди женщин о ней говорили больше и по-другому, тогда как принцы, обретаясь среди воинов, от души полагали, что увечья и раны — удел дураков и лохов.
— В чем же тогда? — подзадорил его Ким. — Ну в чем?
Насколько уяснила себе Имоджин, эти двое были друг для друга огнем и дровами. Ойхо ронял искру, которая затем тлела и разгоралась в Киммеле. Пороли потом обоих поровну, и между ними было без обид.
Ойхо присел на корточки, необъяснимым образом ухитряясь одновременно смотреть в глаза и брату, и Имоджин.
— Сокровища! — свистящим шепотом сообщил он. — Я же говорю, они грабили и душегубствовали много лет. В их лапы попадались и богатые купцы с товаром, и службы, собирающие налоги, и церковная десятина, и почта, и путешествующие дамы, упокой господи их душу, хотя едва ли они были вполовину столь добродетельны, как о том поминалось на панихиде. За все эти годы в их пещере должны бы накопиться несметные сокровища.
— В пещере? — Ким недоверчиво поднял бровь. — Кто в наше время живет в пещере?!
— Пещера на горе Кнааль, — упрямо повторил Олойхор. — Не веришь, подойди к Циклопу и усомнись в его словах.
Ким поджал губы. Соваться к Циклопу с сомнениями ему явно не хотелось. Кнутом, опоясывающим талию, тот мог порвать ухо собаке, буде она на него вякнет. Или несносному мальчишке. Однажды это уже было проделано, и с тех пор дворовые не отваживались обратить в сторону мастера неосторожное слово или взгляд, который тот мог счесть оскорбительным.
— Что же наши не привезли эти сокровища?
— Видишь, сколько раненых? — Ойхо стремительно развивал достигнутый успех. — Люди нужны были, чтобы конвоировать пленных. А сокровища, — он сделал драматическую паузу, — всяко зарыты. Чтобы искать их, нужно время. Так что, — он толкнул брата локтем в бок, — мы можем успеть прежде!
Ким сидел, щурясь на солнце, и соображал. Всегда, прежде чем увязнуть по горло, он придумывал аргументы против. Рыжий близнец был здравомыслящим.
— А те, кто ускользнул? — сказал он минуту спустя. — Как ты думаешь, они не поспешат вернуться за тем, что у них там зарыто? Я на их месте только б о том и думал.
— Им есть о чем подумать! — фыркнул Ойхо. — Их и осталось-то двое или трое. Даже если мы выскочим на них лицом к лицу… ха! Это предприятие вполне безопасно даже для Имоджин.
— Ну, — признал Ким, как всегда с сожалением уступая, — дело и впрямь не выглядит опаснее того… с собаками.
Имоджин сдавленно засмеялась, уткнувшись носом в колени, обтянутые подолом. В «дельце с собаками» главным соблазном были не столько те отвратительные, совершенно деревянные на вкус яблоки, которыми они, все трое, набили себе карманы и пазухи, сколько сам факт существования в саду купчины Артуса невиданно злобных псов. Эти псы кололи глаза, они были как вызов отваге и доблести. И предприятие-то спланировано было, казалось, не хуже, чем сегодняшнее. Однако Ким, подсаживая на нижние ветви Имоджин, поплатился хорошим куском бедра. Ойхо, взлетевший ввысь птицей и тянувший ее за руки вверх, отделался рваными штанами.
После от души выдрали обоих, без зачета понесенных потерь. Ничто не могло быть хуже собак. Разве что гнев Циклопа Бийика.
— Их загнали в лес. Потому и рукой на них махнули. Им не до сокровищ, можешь себе представить.
— В тот лес? — Огонек в глазах Кима равно мог быть огоньком азарта или сомнения. Впрочем, он и сам не сказал бы точно.
Ойхо кивнул.
— А, ну так теперь понятно, почему на них махнули рукой. Имодж, ты пойдешь?
— А как же!
Альтернативой было унылое сидение за вышивкой, перед окном, за которым гремел и жарился июль, и бесконечные утомительные речи Агари о том, что в двенадцать лет девушке негоже… Как будто недостаточно ее причитаний над вечно испачканным на задике платьем!
Как будто может быть иначе, если ты сплошь да рядом плюхаешься наземь, где стоишь. Ранг «своего парня», которым Имоджин дорожила, требовал ее участия во всех без исключения проделках. Не должно было возникнуть ни малейшего повода для пренебрежительного «а, девчонка!». Пещера с сокровищами представлялась ей подземельем с золотыми стенами, вдоль которых, сколько видел глаз, выстроились сундуки, полные сверкающих безделок, а пол застлан жесткой парчой вроде алтарных покровов. Разве найдутся силы противостоять подобному видению? К тому же она, сколько ни силилась, не могла найти достойной причины, чтобы ему противостоять. Подумаешь, какие-то разбойники! Разве мы с ребятами не круче всех? Имоджин соблазнилась посулами Ойхо куда раньше Кима. Что там для этого придется сделать? Одна крохотная ложь в лицо Агари с ее ослабшими от времени мышцами подбородка?
— Нам не обернуться засветло, — сказал Ким, вопросительно глядя на брата. Ну, давай, убеди меня, что это возможно, читалось в его глазах. — Гора Кнааль далеко. А ночевать в том лесу я не хотел бы, невзирая на то, что за меня заплачено. Не говоря уже об Имоджин. Лошадей нам всяко не дадут. Да и чуни, коли уж на то пошло…
Ойхо остановил его, сделав жест раскрытой ладонью.
Эта его ладонь буквально гипнотизировала Имоджин, когда он отрубал ею окончания фраз, отметал несмелые возражения или, как сейчас, требовал внимания, воздев ее к небесам.
— Нет ничего предосудительного в том, что королевские дети отправятся на рыбалку, — прошептал Олойхор. — Скажем, на заброшенную мельницу. Мы там уже ловили прежде. Могут дать нам туда какую угодно охрану, чтоб только рыбу нам не пугала. Разве мы не изнываем тут от безделья и скуки, в то время как даже Циклоп при деле, и разве не похвально наше желание самим себя занять? Отсюда мы получим и обувь, и припасы, а может, и лошадей до самой мельницы.
— А от мельницы рукой подать, — задумчиво завершил Ким. — Там переночуем, а до света уйдем на реку, и вернемся, как стемнеет. Смотри-ка, похоже, прокапает.
— Ага. И если Имоджин вернется увешанная бусками, не снимут же они с ребенка ее побрякушки. А ежели все уйдет мимо нас в казну, ей и пустого колечка не перепадет.
Не сказать, чтобы ей так нужны были эти буски-колечки. В своем возрасте она еще не видела разницы между дешевыми и дорогими украшениями. Но найти «камешек» самой, когда он глянет на тебя из земли и пыли…
От мысли об этих волшебных искорках Имоджин не могла удержаться, равно как и принцы не в силах были противиться искушению Приключением.

4. Во владениях Большой Рыбы c зигзагом

Утром следующего дня Имоджин уже сидела в седле перед дюжим ратником, утирающим усы в предвкушении неожиданных каникул — разве можно зачесть за ратный труд слежку вполглаза за тремя ушлыми мальцами? Справедливости ради следует отметить, что службу эту он исполнял впервые: иначе вряд ли был бы так в себе уверен.
Принцы сбили с ног не одно поколение мамок, нянек и дядек. В преддверии грандиозной пакости, которую они собирались ему устроить, мальчишки и не думали прикидываться паиньками. Препоручив стражу заботиться об Имоджин, они с гиканьем носились туда-сюда по дороге и вдоль нее, словно бы нарочно в поисках колдобин, чтоб голову сломить. Конюшие уже научены были предоставлять мальчишкам лучших лошадей: худшие попросту не выдержали бы темперамента близнецов.
День был блеклый, сероватый, ничего особенного как будто не предвещавший. Рыбалка, правда, сама по себе взывала к их азарту, но ее притягательность в глазах компании меркла в сравнении с Приключением, которое выдумал им Олойхор. Так что сегодня требовалось только перетерпеть. Взрослые, и первый среди них — отец, были не врагами, упаси бог, но противниками в сложной и бесконечной игре, задачей которых было не позволить детям ничего такого, что могло бы доставить им удовольствие. Не спать по ночам, шепчась в спальне, к примеру, или же напротив, спать до обеда, купаться прежде, чем наступит июнь, или же после Дня Грома, брать чужих лошадей и трогать «взрослое» оружие, а также не оказываться в нужное время там, где их ожидают. В основном это последнее касалось уроков, и наказание здесь следовало незамедлительно и было весьма суровым.
Имоджин вела свою «войну» наравне с принцами, только сражаться ей приходилось с Агарью, куда более непримиримой и бдительной во всем, что касалось достойного девичьего поведения.
Дорога извивалась, покрытая спекшейся под солнцем белой пылью. На крупе лошади, обремененной совокупным весом соглядатая и Имоджин, ехал мешок с припасами на тот случай, коли рыбацкое счастье от них отвернется. Да и вообще не бывало случая, чтобы краюха свежего хлеба и луковица в соседстве с тремя ребячьими ртами оказались лишними. С большой долей вероятности можно было также утверждать, что в мешке имеется неуставный жбанчик с пивом, дабы скрасить стражу службу. Да и сам страж был к ним приставлен главным образом для пригляду, чтобы принцы не вытворили чего-нибудь несусветного. Потому как по части самообороны от лихих людей и диких зверей от двоих обученных пятнадцатилетних отроков проку было куда больше, чем от мобилизованного деревенского увальня.
К слову, сегодня с утра поиски сокровищ казались Имоджин занятием настолько неправдоподобным и выморочным, что она вполне удовлетворилась бы простой рыбалкой. Сокровища представляли собой нечто такое, чему нет места в обыденной жизни. Не будь мальчишки, которых она в глубине души безмолвно обожала снизу вверх, так уверены, она взялась бы утверждать, что никаких сокровищ вовсе не существует в природе. Разве что тряпичные куклы и рыболовные крючки.
Впрочем, в свои двенадцать лет она давным-давно утратила интерес к тряпичным куклам. В свои двенадцать лет она поняла, что мир принадлежит мужчинам. А ей только задрав голову смотреть, как они вскидывают коней в высокие прыжки и принимают твердь под копыта. Король Клаус — царь и бог, единственная реальная мировая сила, какую она видела воочию — относился к ней, как к родной дочери, но только потому, что тому была какая-то причина, корни которой уходили вовне. Если Олойхор и Ким брались ей служить, то делали это только до тех пор, пока им самим этого хотелось. Имоджин уже выросла из тех лет, когда маленькая девочка умиляет всех сама по себе, и еще не вошла в годы, когда кто-то может ее действительно и сильно полюбить. Голенастый птенец с облупившимся носом и грязью под ногтями, красивая не больше, чем добрая половина кухарок. Сейчас Агарь стала с нею особенно строга, запрещая ей все на свете и мелочно придираясь к совершенно, казалось бы, невинным вещам. Собственное положение казалось Имоджин шатким, как положение вдовы, и зависело только от симпатии близнецов.
На женской половине на нее и вовсе косо поглядывали.
Может, из-за Лорелеи, которая откровенно отворачивалась, стоило ей только завидеть Имоджин. А может, и просто из-за того, что невеста. Была б еще она немыслимых голубых кровей, принцесса из Заморья! Так нет ведь, родовитостью Имоджин могла тягаться разве что с королевской птичницей, а стало быть, почему — она, и какого ляда было выписывать ее из Плоских Земель? Было довольно трудно представить себе, что все может измениться в одночасье. Еще труднее было вообразить, что это она сама может все изменить и выстроить желания мужчин по своему собственному вкусу. Хотя, в сущности, красивая женщина, которой она обещала вскорости стать, рано или поздно обязательно пришла бы к такому выводу. Да и мужчины подходящие были уже под боком.
В этом смысле она была им точно такой же противницей, каким казался им отец, а ей — нянька.
От большака ответвилась тропа, бывший проселок, затянутый юным подлеском, нетронутым с тех самых пор, как мельница перестала быть мельницей, изменив свой официальный статус на место рыбалок царствующей династии. Новую мельницу построили ближе к заселенным местам, обеспечив ее необходимым перепадом высот и искусственным прудом. Новый мельник к тому же оказался не так мрачен и нелюдим, как старый, хоть люди и поговаривали, что ни с одним из их породы дело не может быть чисто. И старая мельница с тех пор совершенно пришла в упадок. Если бы путники наехали на нее зимой, увидели бы черные от времени руины, торчащие из снега, как останки, покрытые иссохшей плотью.
А весной их поразил бы контраст меж брызгами юных почек и говором талой воды, обегающей рухнувшее с обломанного вала колесо, и мрачным молчанием угловатого, обваливающегося внутрь себя строения. Осенью же, когда неподвижная вода в пруду сплошь покрыта цветным лиственным ковром, и невесть что — но непременно страшное! — ожидает тебя под покровом, глядя из-под воды, наверное, им всем стало бы как минимум не по себе. Но сейчас в самом своем разгаре цвел июль, отягощенные влажной утренней зеленью ветви склонялись к воде, пряча под собою все угловатое и неправильное, отфильтрованное ими солнце золотило избранное ребятами место пикника, а редкий всплеск, доносившийся с воды, намекал, что время они потратят тут недаром.
Тех, кто набредал на эти полусгнившие развалины летом, заботило только, чтобы ветхий кров не рухнул на их головы, да вот еще комары, мириадами гнездившиеся в высокой сырой траве, растущей прямо из воды, благодаря которым на диво жирны были местные лягушки.
На самом деле, Имоджин не слыхала ни про одну мельницу, не овеянную дымом мрачной тайны. Главным образом потому, что секреты мельничной механики непосвященным умам кажутся круто замешенными на черном колдовстве. Киммель и Ойхо в ночной темной спальне уже рассказали ей все, какие знали, страшные сказки, в том числе про мельников и про чертей, которых те запрягают делать за себя черную работу, про цену, какую они при этом платят, и про все преступления и кошмары, которые вершатся под скрип вращаемого водой колеса. Правда, это было так давно, что сами они уже позабыли свои россказни, а Имоджин усомнилась, не придумали ли мальчишки все это специально, чтобы насладиться ее девчачьим ужасом.
Пробираясь по тропе, змеей вьющейся в приникших к земле искривленных влажных зарослях, караван инстинктивно перегруппировался, следуя вошедшим в кровь воинским принципам. Олойхор выдвинулся вперед, отводя рукою свисающие поперек тропы ветви, готовый первым напасть или обороняться, если окажется, что место занято кем не следует. След в след за ним двигалось «мирное население» в лице лошади со стражем и Имоджин. Тылы прикрывал Ким, бесшумный и невесомый, как солнечный свет. Не то чтобы они реально когото боялись. Просто они так привыкли.
Пришлось спешиться, чтобы следовать дальше. Черная яма, неожиданно разинувшаяся на них сбоку тропы, прикрытая полусгнившими проломленными досками, что-то вроде тайного схорона сгинувшего мельника или просто ловушка на тропе, сооруженная неведомо кем, но несомненно с лихой целью, представляла серьезную опасность для лошадиных ног. Ведя своего коня в поводу, Ойхо продолжал возглавлять шествие. С видимым облегчением Имоджин соскользнула с седла. Она все уже отсидела себе в неудобной позе, каковую, сидя перед всадником, сменить не так уж просто. Кожаная обувка промокла мгновенно. Сказать по правде, по такой мокроте она предпочла бы ходить босиком: проще ноги согреть, чем обувь просушить. Однако здесь это было бы просто глупо: ужалить в стопу могла не только болотная гадюка, но даже какая угодно щепка или ржавый крючок, потерянный любым из поколений рыбаков.
Сама не зная как, Имоджин оказалась впереди, оставив за спиной стража и принцев — разгружать, расседлывать и стреножить коней, и вяло меж собою перебраниваться. Уж кому-кому, а лошадям в высокой, испокон веку некошеной траве было самое раздолье. Шаг за шагом она пересекла сперва символические границы мельницы, отмеченные трухлявой жердью, рухнувшей с кольев и благополучно сгнившей. Затем, переполняясь сладкой жутью, которая сама, кровь из носу, заставляет себя преодолевать, перешагнула порог мельницы. Небо глянуло на нее через светлые щели. Лесенка на второй этаж, или, скорее, помост, обрушилась. Здесь же лежали жернова, скинутые один с другого, словно здесь развернулся неуклюжий великан. Плоский круг одного из них вполне можно было использовать в качестве стола.
— Мне страшно, — шепотом произнесла девочка.
Вроде как заклинание произнесла. Изгнала вовне страх, гнездившийся клубком в районе желудка. Никогда в жизни не повторила бы этих слов вслух. По крайней мере пока принцы находились в пределах слышимости и могли жестоко высмеять ее. То, что они этого не делали до сих пор, свидетельствовало скорее в пользу ее осторожности, чем их снисходительности. У нее имелось сильнейшее подозрение, что если бы она боялась лягушек, то ими были бы полны все ее карманы, подолы и пазухи.
Мрак и тишина. И пыль. Как будто все здесь давно и безнадежно умерло, словно место это опротивело богам.
Одни только лягушки поквакивали с пруда.
Мелко переступая ногами и инстинктивно, как кошка, выбирая местечко почище, Имоджин села в уголок под лесенку, подобрала под себя ноги и принялась терпеливо ждать, сливаясь с местностью. Ойхо даже отпрянул назад, когда, войдя наконец внутрь, встретился с ней взглядом.
— Ой, Имодж, ты прям как нечисть местная! Глаза зеленые светятся. Ким, глянь, куда она забралась!
Ким посмотрел через плечо брата и сразу указал на острые щепки, которыми топорщился край выломанной доски в аккурат над головой Имоджин. Пришлось перебираться в угол, авторитетным мнением признанный безопасным, попутно расчищая его под себя. Безопасность здесь происходила оттого, что все, что могло обрушиться, уже рухнуло. Краем уха прислушиваясь к тяжелым перемещениям сторожа за стеной, они сблизили головы. Но вслух произнести ничего не успели. В двери, сдернутые с петель, всунулась добродушная усатая морда.
— Эй, червей-то прям щас нарыть надо! Стемнеет скоро совсем, а коли вы зоревать думаете, так завтра не до них будет!
Близнецы и Имоджин обменялись быстрым взглядом. Ким шевельнулся было встать, но Ойхо предупреждающе положил руку ему на колено. Без слов стало ясно, что «вот этого» придется принести в жертву. Три взгляда в упор достаточно внятно объяснили стражу, кому именно выпала честь копать червей для барчуков. За сменой выражений на его лице Имоджин проследила с интересом начинающего исповедника. Медленно, словно с надеждой на пощаду, он оглядел всех троих и вытянул голову обратно на улицу. Буквально к слову: заветный жбанчик уже перетащили под крышу. Во всяком случае, Ойхо клялся, будто прощупал его характерную округлость через ряднину мешка.
— Неправильно, — сказал Ким после продолжительной паузы. — Копать червей интересно. Если мы не рвемся делать это сами, он может догадаться, что на уме у нас совсем не рыба.
— Этот? — пренебрежительно воскликнул Ойхо.
— Если сам не догадается, то кому поумнее пищу для размышлений подкинет точно.
Ойхо пожал плечами.
— Ну так переубеди его.
Киммель кивнул, словно брат вслух подтвердил его логические измышления, встал, прикинул по руке взятый от стены заступ — Имоджин невольно проводила взглядом это уже совершенно взрослое движение — и вышел на двор. Ойхо и Имоджин невольно вслушивались в его шаги, пока он кружил, выискивая подходящее место с землей помягче, а лучше, чтобы под какой-нибудь заплесневелой плашкой или колодой. Сколько помнили себя мальчишки, черви на этом месте никогда не доставляли проблем. Земля была рыхлой и жирной, а подо всем, что падало тут на пол, да так там и оставалось, мало что не росла трава и начисто выпревал дерн, так и аппетитных, жирных белесых слизней можно было буквально руками собирать. А дождевых червей так и вовсе острой палкой наковырять — дело плевое.
— Ким прав на самом деле, — вполголоса сказал Ойхо. — Ладно, сегодня отработаем маскировку.
Он с видимой неохотой поднялся и пошел в угол, где с прошлого раза принцы под грудой хлама припрятали снасти. Ивовые прутья удочек, жильные лески, поплавки из куска коры с перышком, в коробке — свинцовые грузила и кованые зазубренные крючки. Многое требовало ремонта, кое-что существенно погрызли мыши.
Некоторые удилища потрескались, другие от сырости распухли. Кое-что еще можно было спасти, просто подстругав. Крючки, чья яркость служила близнецам предметом особой гордости, потускнели. Ойхо мог бы увлечься, перебирая мальчишеские сокровища, но вместо этого вид у него был рассеянный.
— Старье, — вымолвил он.
В самом деле, его уже волновали настоящие мечи. И настоящие подвиги. Взяв все добро в охапку, он выволок его под темнеющее небо. Имоджин нечего было делать, поэтому она поплелась следом.
«Народ» на дворе развесил на остатках забора, что еще торчали более или менее вверх, две пары стоптанной кожаной обуви. Ким вместе с приданным в помощь стражем рылись в земле босиком, с подвернутыми до колен штанами, ведя при этом меж собой беседу настолько специфичную, что посторонним уже вовсе некуда было бы в нее вклиниться. Копал, как успела заметить Имоджин, все больше Ким, страж же стоял, опершись о лопату, и держал пространную речь, главным образом о том, как достать из Воды Рыбу. Судя по масштабам отрытой ими траншеи, в ней можно было похоронить с головой не только весь их темный замысел, но даже всадника с конем и штандартом. Имоджин на секунду даже задумалась: а в пользу ли Киммеля говорит такая добросовестность? Здесь было порублено больше червей, чем их попало в берестяной туес. Вокруг вздымались стебли крапивы, мощные, как молодая сосновая поросль, понемногу безнаказанно захватившая задний мельничный двор. Одна из теорий, вслух развиваемых стражем, которого звали Фисс, гласила, что черви тяготеют к крапиве.
Возможно, она их даже каким-то образом порождает.
Чувствуя себя здесь лишними, Ойхо и Имоджин тоже разулись. Пусть обувь просохнет. Завтра понадобится. И как только их четыре чуни присоединились к тем, что уже украшали тын, все стало таким, каким и должно было быть — простым и домашним. И вскоре все уже говорили разом, и никто никого не слушал. Кроме Имоджин, разумеется, но ее дело всегда было чуточку сторона. На том зиждилось ее исключительное положение. Принцы эту ее особенность уже знали, изучили, и моменты, когда «невеста» становилась особенно никакой, немедленно подвергались осмеянию вслух: мол, смотри, осторожнее, она выбирает!
Итак, Ким был вовсю занят, а потому Имоджин пошла за Олойхором к самой воде, покорно внимая его пространным рассуждениям о крючках и о том, как правильно связывать разорванную жилу, чтобы узел только затянулся, даже если ты со всех сил подсекаешь крупную рыбу.
Ойхо, похоже, принадлежал к людям, которые помыслить себя не могут без клуба восхищенных слушателей. Имоджин для него в этом плане была даже лучше Кима с его вечными попытками охладить брата. С этими его вечно неудачными попытками! Рыба в его устах представлялась ей врагом: коварным, хищным и невидимым; планы, как ее обмануть, — планами военного сражения. У врага была длинная узкая морда с уголками безгубого рта, как у Агари, опущенными вниз, и с серо-зеленой гладкой спиной, покрытой рябью темных пятен, позволявших Рыбе прятаться от взглядов сверху в темной стоячей воде.
В воду она, правда, далеко за Ойхо не пошла: дно оказалось илистым, холодным и неприятно подавалось под босой ногой. К тому же, там ведь была Рыба. Ойхо зашел по колено, притопил старую, проломленную с одного края плетеную ивовую «морду» и под углом воткнул в донный ил несколько прутьев, соединенных меж собой жилой, обильно усаженной крючками — что-то вроде перемета. Вся мелочь, которую угораздит пойматься за ночь, утром будет насажена на крючки в качестве живцов. Представляя себя щукой, Имоджин сомневалась, что снулый бедняга, да поди еще протухший в теплой стоячей воде, так уж привлекателен и аппетитен, однако сегодня им нужен был не столько улов, сколько энтузиазм. К тому же приходилось признать, что в благородном искусстве рыбалки она понимает много меньше.
Оставалось надеяться, что ввиду наличия холуя чистить рыбу ее не заставят. В конце концов, они же собирались вернуться завтра к вечеру, проверить садки и вытянуть переметы. Как будто провели тут, в зарослях травы, весь нескончаемо долгий летний день.

5. Опушка, дальше которой нельзя

В сосновом лесу молиться, в березовом веселиться, в еловом — удавиться.

— Имодж! Давай, просыпайся!
С невероятным трудом Имоджин разлепила веки.
Ойхо нипочем не отцепится. И как только сам он просыпается в такую невозможную рань? Ощупью, стараясь не производить шума, она поднялась на колени на брошенной в углу кошме. Дверной проем серел предрассветной мутью, и было знобко. В тереме в это время года, разумеется, тоже не топили по утрам, но там было хоть одеяло. Край кошмы, в который Имоджин завернулась, чтобы накопить в себе хоть чуточку тепла, явно не справлялся с порученной ему задачей.
— Обувь возьми, — чуть слышно распорядился Ойхо.
Чуни ребята с вечера убрали под крышу, чтобы выпавшая за ночь роса не испортила им все дело. И теперь те стояли рядком в опасной близости от Фисса, храпящего посреди сложенных пожитков и лошадиной сбруи.
Имоджин с ее неслышным шагом проще других бесшумно их стащить. Со своей стороны, Ойхо уже рылся в мешке, добывая оттуда хлеб, лук и несколько потемневших прошлогодних яблок. Сам он особенно не скрывался: нет ничего предосудительного в том, что завтракать они собираются на реке, не сводя глаз с удочек и ожидая вожделенной поклевки. Другое дело — ребятам никак было не объяснить, зачем им там понадобились чуни. И лошади. Ойхо многократно вздохнул по поводу невозможности взять с собою лошадей.
Чуни, к отчаянию Имоджин, промокли немедленно, стоило ей переступить порог. Ким, время от времени передергивая плечами, уже ждал их у остатков плетня, Возбуждение, похоже, грело одного Ойхо. Туман висел такой, что его хотелось буквально раздвигать руками. Лягушки гремели слаженным монастырским хором, сопровождая их путь вокруг заросшего пруда то «Благовещеньем», то «Воздаянием».
Мальчишки знали, куда идти. Имоджин оставалось только послушно следовать за ними, перебирая ногами вдвое чаще, чем она делала бы, если бы шла одна по своим делам. Но она, впрочем, привыкла. Довольно долго — незнакомый путь всегда выглядит длиннее — они пробирались в тумане обратной тропой, выходящей на большак. Вершины деревьев, обступавших тропу, скрывались в тумане. Нижние ветви возникали над их головами неожиданно и проплывали медленно, как парящие в молоке твари. Туман усиливал звук, поэтому ступать приходилось особенно осторожно. И все равно хруст невзначай сломанного сучка разносился вокруг, как удар топора.
Зато по твердой насыпной ленте главной дороги шагать было одно удовольствие. Отмахиваемые версты летели незаметно, вставшее солнце испарило туман, дорога под ногами струилась жаром. Вокруг не было никого, кроме птиц. Жаворонки, взвиваясь над нивой так высоко, что переставали быть даже видны, обрушивали оттуда наземь колокола звука. Дорога, казалось, на каждом шагу пружинисто подбрасывала ходока вверх. И сейчас Имоджин полагала, что все стоило затеять только ради сейчас и ради того, чтобы оно длилось как можно дольше. Душа пела, крылья распускались. Остроумие близнецов превзошло само себя. День был солнечный и бесконечно длинный, как всегда в детстве, как само детство, каким оно выглядит в воспоминаниях.
Тем разительнее была перемена, когда королевский почтовый тракт, прямой как стрела, пронзавший на своем пути горы и взмывавший над реками, неожиданно свернул налево, а прямо от него ответвилась нехоженого вида просека, словно нарочно перекрытая двумя вперехлест наваленными деревьями. То есть, нарочно и перекрыта, сообразила Имоджин, перелезая через засеку следом за мальчишками. Это можно было бы списать на недавние разбойничьи страсти, однако деревья засеки выглядели так, словно свалили их давным-давно.
Это были добрые могучие деревья, и Имоджин заинтересовало — почему никто из близживущих крестьян не подогнал сюда ночью телегу, не распилил их тайком и не пристроил в хозяйстве. Правление Клауса считалось благополучным, однако человеческое стремление наложить лапу на плохо лежащее от экономических реалий зависит причудливым и исключительно опосредованным образом. Имоджин мерещилось, что прежде эта поросшая блеклой травой просека была дорогой, ей чудились даже колеи, затянутые дерном. Удивительно, что разбойники устроили свое логово по ту сторону, где заведомо не ездит никто. Однако чем дальше отходили ребята по неезженой тропе, чем чутче прислушивалась девочка к окружающей ее тишине, тем все вокруг выглядело неестественней и… страньше. Несмотря на весь нестерпимый полуденный зной.
Внезапно она остановилась как вкопанная, и братья поневоле вынуждены были сделать то же самое.
— Что-то здесь не так! — заявила Имоджин.
Принцы переглянулись и против обыкновения не сказали ни слова. Имоджин встревожилась. Огляделась. Тишина стояла оглушительная, словно голову тряпками завязали. Солнце резало глаза до боли, дышать было почти нечем. Дорога тянулась в гору, рассекая собою массив дымчато-зеленого леса сколько видел глаз, то есть — до макушки пригорка, за которым скатывалась вниз. Впечатление было такое, словно эта щель проходит через весь мир до самого края и что до самого его края тянется молчаливая дремучая чащоба.
Именно что молчаливая. Напряженно вскинув голову на тонкой шее, Имоджин вслушивалась в полдень и не могла уловить ни единого звука. Даже принцы, кажется, перестали дышать. Ни единого птичьего щебета.
Более того — молчали кузнечики, без которых, кажется, совершенно немыслима летняя тишина. Ни одна божья коровка не ползла по своей травинке, и ни одна мошка не вилась в воздухе. И тягостное чувство было такое, словно откуда-то издали наползала гроза.
Оставив мальчишек стоять замерев, Имоджин кинулась к лесной стене. Мрак смыкался уже в нескольких шагах от опушки. Под ногами стлался густой, как тканый тряпичный половик, черничник… без единой ягоды, хотя было самое время. Грибов тоже нет. Даже вызывающе-красных мухоморов. Правда, Имоджин споткнулась о поганку, тянувшую вверх свою ядовитую голубую шляпку, но поганки не в счет. Это мертвые грибы.
Тишина была настолько полной, что забивала глотку, словно кляп. Находиться в этом лесу было… невыносимо. Тут даже… паутины не было! Кое-как Имоджин выбрела на освещенную солнцем дорогу. И сама она, и два ее спутника, самые крутые до края земли — но только, чур, после Циклопа Бийика! — показались ей исчезающее маленькими.
— Что это за место? — осипшим голосом спросила девочка. — Куда вы меня притащили?
Сейчас, ей казалось, она вправе требовать ответа. Да и мальчишки, как ни странно, не возражали. Ее бледное перекошенное лицо и растрепанные волосы произвели впечатление даже на них, как бы ни хотелось им выглядеть закаленными жизнью циниками.
— Давайте, — сказал Ойхо, — перекусим. Заодно и переговорим.
И первым сел в траву.
Когда несколько часов назад они бодро шагали по дороге, вьющейся между полей, насыпной и плотно утоптанной, как будто взгорбком своим приподнятой над плоской землей, подталкивающей колеса — катиться, а ноги — шагать, свежий ветер овевал их разгоряченные лица и щиколотки. Сейчас же, прикасаясь к сухой горячей обувной коже, ступня сама себе казалась распухшей, распаренной губкой, освежеванным куском мяса. Опустив голову, Имоджин решительно разулась.
— Ты после в них ногу не впихнешь! — запротестовал Ойхо. — А без них будет медленнее.
— Но согласись, — сказал рыжий близнец, перехватив его взгляд, — что идея здравая.
И сделал то же самое. Ойхо только губы поджал. То, что тут происходило, выводило ситуацию за рамки предписанного им плана. И, вероятно, он уже жалел, что они взяли с собой девчонку. Куда веселее было бы после похваляться перед нею, когда в тереме погашены все основные огни, в ее спальне, назначенной штабом еще в те времена, когда Имоджин было семь.
— Здесь не следует задерживаться дотемна, — буркнул он. — На пути ни в ту, ни в другую сторону.
Еще час назад Имоджин буквально умирала с голоду.
Теперь ей и кусок не лез в горло, а запах лука заставлял внутренности скручиваться в спазматический клубок. С трудом ей удалось протолкнуть в желудок немного хлебного мякиша. Пятачок солнечной травы, на котором они сидели, казался слишком маленьким, а черные стены леса с обеих сторон — чересчур высоки, и девочке приходилось бороться с ощущением, что ребята уселись в аккурат на полосе меж двумя враждебными армиями. Неужели близнецы настолько слепы?
— Там, — спросил Ким, — и вправду есть что-то?
Повисла пауза, в течение которой Имоджин пыталась пропихнуть кусок сквозь судорожно сжавшееся горло и сообразить, как объяснить им, что дело как раз в том, что в лесу вовсе никого нет. Однако ко времени, когда ей это удалось, она уже не была в этом столь уверена. Вспомнилось ощущение пристального недоброго взгляда, пытаясь отследить источник которого она напрягала глаза до боли, но в результате обнаружила, что никто не таится ни в густых зарослях, ни под поваленным стволом, ни среди корней, откуда Имоджин уже почти ожидала увидеть пару зеленых или красных огоньков. Как будто в ответ на стремительные повороты ее головы в попытке разглядеть ускользавшее оно снова и снова перемещалось, прячась за ее плечом и обманчивым движением дразня боковое зрение. И ощущение этого незримого присутствия было тяжелее, чем прочее все.
— Да, — сказала она сухо.
Поднявшись на ноги, Имоджин с внезапным раздражением отряхнула крошки с подола. Попутно обнаружилось, что оборвались и вылезли нитки вышивки на узорчатой кайме. Хотя платье было старое — никакое другое она в здравом уме не надела бы ни в лес, ни на рыбалку! — поврежденная вышивка огорчила ее, потому что была плодом ее собственного напряженного труда под присмотром бдительной Агари. Преодолевая тяжелый жаркий воздух, еще более сгущенный тишиной, ребята вновь двинулись в путь.
— Почему тогда вовсе не извести этот лес, вместе со всем злом, в нем живущим? — неожиданно спросила Имоджин, семеня следом за братьями. И никто не спросил ее, почему она так твердо знает, что это — зло.
— Не все так просто, — ответил Ким, как только после непродолжительного молчания выяснилось, что говорить придется ему. В голосе его послышалось сожаление. — С незапамятных времен лес этот был другом королевской семьи. Какой-то договор тех времен, когда воды, земли и люди устанавливали промеж себя правила обоюдного соседства. Нечто вроде храма, просторного и светлого, куда приносят простые дары, где места хватит на всех и где не может приключиться ничего плохого.
Ойхо, размашисто шагавший впереди, фыркнул, не оборачиваясь.
— Мы об одном и том же месте говорим? — осведомилась Имоджин.
— Человек, заключивший с лесом договор, под его сенью не мог быть умерщвлен никаким образом, — продолжал Ким. — Ну разве что только сожжен вместе с лесом, вплоть до последней его травинки. Наша королевская семья была из таких. Помимо прочего — просто полезно. Видишь ли, Имодж, времена в королевстве не всегда были такими же мирными, как сегодня. Убежище для себя, семьи и присных от лихих людей.
Он сделал широкий жест, который, как ему казалось, сам по себе все объяснял.
Имоджин шагала, уставившись неподвижно в точку бледно-голубого неба над головой, чтобы не видеть смыкающихся с боков черных стен.
— Тогда это должно быть доброе место, — упрямо сказала она. — А не злое.
— Ну так оно и было таким, пока один из владык не попытался урвать из договора больше, чем ему причиталось.
— То есть?
— Человеку, — веско выговорил Ким, — свойственно желать бессмертия. Ну вот и подался мужик в лес на старости лет. А это уже была игра в одни ворота. Имодж, ты же представляешь себе, что такое лес! Это неисчислимое множество жизней, произрастающих бок о бок в сотрудничестве и соперничестве. И вот вся эта общность любой ценой должна была выполнить условленное соглашение: поддержать чуждую ей жизнь, которая и не думала прерываться. Жизнь, Имодж, не возникает из ниоткуда. Жизнь потребляет другие жизни. Даже если ты всего лишь съедаешь яблоко. Яблоко умирает, а его жизнь становится твоей жизнью. Ты продолжаешься за счет него. Бессовестный бессмертный предок высасывал из леса его животворящую силу и опустошил его настолько, что обрек его на лютый голод. Каковой голод лес должен был за счет кого-то удовлетворять, хотя бы для продолжения собственного существования, но главным образом — для того, чтобы выполнять соглашение. С тех пор опасности подвергается всякая тварь, что рискнет пересечь опушку.
Тем не менее в голосе его звучало превосходство юноши, убежденного, что смерть — для других. Для взрослых. Для тех, кто позволяет приключиться с собой этакой неприятности.
Имоджин явственно вообразила себе худого луня с нечесаными космами, свисающими ниже подпоясывающего вервия, в лохмотьях, с безумным неподвижным взглядом, бесцельно слоняющегося среди высохших деревьев. Не нуждавшегося в пище и воде, но сожравшего и сойку, и белку. И кузнечиков. А почему, собственно, в лохмотьях? Быть может, условие включает в себя нетленность одеяний? Страсть к бессмертию, интуитивно воспринимала она, столь же предосудительна, как и другие проявления личной невоздержанности. Как, к примеру, страсть наедаться за ужином до отвала, вызывающая брезгливое отвращение. По крайней мере так всегда твердила ей Агарь.
— Что, он и поныне там бродит? — спросила девочка с боязливым недоверием.
К ее испугу, мальчишки и не подумали поднять ее на смех и не поспешили объяснить, что выдумали все это нарочно, как до сих пор предлагали ей тысячу версий на выбор, по одной на ночь, на тему: что случилось с лицом Циклопа Бийика. В противном случае, опасливо смекнула она, главную партию вел бы тут Олойхор. К тому же ужасы, измысленные ими, были обычно с зубами, когтями и глазами, сверкающими во тьме, оскаленные тыквы с огнем внутри, неожиданное прикосновение в темной комнате, тянущая руки белая фигура на лестнице. Несерьезные, словом, страшилки. Едва ли братья, даже сговорившись, способны были выдумать страшную сказку только из нестерпимого желания человека жить. Имоджин терпеть их не могла, когда они, как вот сейчас, оказывались вместе и по другую сторону баррикады. Впрочем, братья об этом не догадывались.
— Кончилось тем, что нашлись в роду какие-то крутые потомки, изловили дедушку, и поскольку в пределах леса все равно сделать ему ничего не могли, то просто вывезли его оттуда, и он благополучно рассыпался в прах, не оставив ничего, чтобы удобрить собою опоганенную им землю.
— Наверное, — вымолвила Имоджин, — его где-то и понять можно.
— Ага. — Ким отстал от брата и теперь примерял свои шаги к ее, что было облегчением. — Сам по себе он никому зла не делал. Никто не знает, сколько в действительности он прожил. С ним-то покончили, однако лес остался с неутоленным голодом, так и не восстановив свою полную силу. Однако уничтожить его… место зловещее, и выглядит премерзко, конечно, но, честно говоря, не могу представить, чтобы у кого-то из наших поднялась рука… учитывая, что договор остался… хмм… нерушим.
Имоджин изумленно на него оглянулась. Ойхо, шагавший несколько впереди, кивком подтвердил слова брата. Видно, уже некоторое время держал ушки на макушке.
— Только условия изменились, — резко сказал он, слегка повернув голову. — Теперь он не продает бессмертие по дешевке. Или ты клиент, или пища!
— Продает? — Имоджин наморщила лоб. — И в какую цену нынче бессмертие?
— По цене крови клиента, отданной в уплату добровольно.
— А-а!
Вот оно, выползло. Имоджин успокоилась, поймав наконец близнецов на выдумке. Как только появилась кровь, да еще королевская…
— Эй, а что это вы говорили, что вам тут, в лесу, все равно? То есть вы оба подходите, да? В смысле — быть принесенными в жертву? Бац, и я такая же! А как я узнаю, что это сработает?
— Как дойдет до дела, я думаю. Едва ли отец стал бы выдумывать обстоятельства, при которых мы можем пролить кровь, — сказал Ким. — Я, знаешь ли, привык верить ему на слово.
И все опять перестало быть разоблаченной шуткой.
— Вы хотите сказать — за вас заплачено? — тихо спросила она. — За обоих?
Ким кивнул.
— И это ведь не кровь из пальца, да? Такие вещи… дешево не стоят.
— Отец отдал свою, — неохотно, как ей показалось, произнес рыжий близнец. — Он чуть не умер тогда. Это единственный раз, когда клиент может умереть в лесу, потому что вроде когда он за кого-то платит, лес жрет от души! Отец считает, мы должны это знать на случай, когда придет черед проделывать то же самое.
— А… чем заплачено за него?
— Не знаю! — отозвался Ким с ноткой раздражения. — Может, кровью его отца. Он сказал, что хотел, не больше.
— Мы давно были бы на месте, кабы вы работали ногами хоть вполовину так хорошо, как языком! — сердито окликнул их Олойхор. — Можно подумать, нам сегодня кровь проливать!
— Далеко еще? — спросила измученная Имоджин.
— Нет! Чертов лес стоит до подножия горы Кнааль. Мы уже, считай, пришли.
И верно, Имоджин прежде не заметила, что трава здесь была слегка примята, как будто уже распрямлялась изпод конских копыт. Отчетливо прослеживались колеи, оставленные телегой, на которой вывозили раненых и трупы. Несколько раз на глаза попались подсохшие конские шарики. Мальчишки, которые, помимо прочего, проходили еще и следопытскую науку, выцепили взглядом и отметины, оставленные стрелами на коре, и ветви, сломанные так, как их никогда не сломает зверь или ветер.
Выходит, они вели ее правильно. Ржавые пятна на высокой, почти белой колосящейся траве не могли быть ничем иным, кроме как кровью. Позавчерашняя битва происходила здесь. Если верить тому, что пересказал им Ойхо, разбойники предпочли, чтобы их перебили или взяли в плен, чем быть загнанными под сень Чертова леса.
Да и просека тут кончалась. Стены леса стягивались меж собой перевязкой низкого кустарника, перед которым Имоджин слегка уперлась — слишком не хотелось оставлять за спиной солнечную просеку и погружаться в пугающий молчаливый полумрак. Однако, как оказалось, зря. Здесь, в одном шаге, в одном повороте от Чертова леса, косые лучи послеполуденного солнца проникали под ажурные кроны, сумрак казался позолоченным и влажным, в нем легко дышалось, а широкие листья ландышей под ногами выглядели до удивления живыми в сравнении с ковром мертвого, переплетенного черничника, памятного Имоджин по ее недавнему испугу. Этот лес был прозрачным, березовым, видимым далеко во все стороны. Опершись на ствол, девочка долго, со вкусом откашливалась от набившейся в горло пропыленной усталости и цементирующего страха, пока лицо не покраснело и пока она не смогла наконец вдохнуть полной грудью божественно сырой воздух. А после ее неодолимо потянуло к маслянистым шляпкам валуев, целыми гнездами глядящим из травы и редкостно хорошим в засолке, пока они еще достаточно малы и шляпки их изнутри не тронуты плесенью. Их золотистая цепочка, возникая в траве то там, то здесь, заманивала, убегая в сторону.
Имоджин еще долго оглядывалась на них. И хотя шагать теперь пришлось в гору, на душе стало много легче. Хотя обуться все-таки стоило.
Даже слабый шорох ветра в длинных висячих ветвях берез напоминал о том, что кругом продолжается жизнь, и некоторое время Имоджин просто наслаждалась дорогой. Примерно до тех пор, пока не стало ясно, что гора Кнааль — вещь большая, а пещера — сравнительно маленькая. К тому же растительность здесь была хоть и ниже, чем в Чертовом лесу, и ажурнее, и пропускала сквозь себя свет целыми потоками и водопадами, но все вместе это многоцветное переплетение цветов, трав и трепещущих бликов представляло собой бесконечную, накинутую на склон тканую маскировочную сеть.
Ребята разошлись, прочесывая склон снизу вверх. Чем ближе к вершине, тем ниже и гуще становился желтый, выгоревший от жара кустарник, и скоро все три их головы оказались выше самых высоких ветвей. Ким методично шарил в кустах длинной палкой, Ойхо, оказавшийся так близко в пределах своей мечты, самолично нырял под каждый, достаточно густой, чтобы спрятать собою зев разбойничьей пещеры. Имоджин просто брела бесцельно, описывая широкие круги, обходя стороной непролазные колючки, взбираясь на груды рыжих от замшелости камней, с которых лучше видно окрест, и стараясь по мере сил не потерять братьев. Временами все трое для порядка перекликались кукушкой. У Имоджин кукушка была старательная, у Ойхо — дурашливая, у Кима — обленившаяся вконец.

6. Девчонки всегда подводят

Еще неоднократно в дальнейшей жизни внешне бесцельное блуждание приводило ее к цели, желанной для других. Закусив губу и задумчиво переплетая косу, Имоджин брела вкруг хаотически набросанных на склоне больших камней, стараясь подняться по возможности ближе к лысой вершине горы Кнааль. Растительность здесь, невзирая на цветущую середину лета, была серо-желтая, выгоревшая, или даже отмершая с прошлого сезона. Белая колосящаяся трава. Однако тут и там шныряли птицы, травинки сгибались и выпрямлялись, подчиняясь невидимым глазу закономерностям, по ним ползали мураши и жуки, похожие на яркие бусины, и наконец неумолчный грохот хора кузнечиков накрывал гору сплошным куполом лета.
Имоджин даже не сразу сообразила, что черная нора в земле, откуда тянуло холодной сыростью, и есть та самая вожделенная пещера сокровищ. Скорее она походила на берлогу дикого зверя. Тяжелое взлобье защищало вход от взгляда сверху, валуны, в беспорядке разбросанные по склону, позволяли прятаться стражам «гнезда», прикрывая собой рассредоточенных стрелков. Так сказали бы ей ребята, все еще рыскавшие по кустам внизу, на расстоянии окрика. Впрочем, при ее-то опыте общения с мальчишками, заметила и сама.
Место выглядело абсолютно нежилым. Ее мечты о длинных сундуках, накрытых парчой, с горками сверкающих камешков, просыпавшихся из-под крышек, закрытых неплотно — из-за переполнения и по небрежности! — померкли разом. А вместе с ними померк и романтически-зловещий образ разбойников как храбрецов, почти гигантов, осмелившихся противостоять самому Клаусу в лице махины Уложений, которую именно король своим словом приводил в движение и заставлял катиться в нужном ему направлении.
Пробормотав про себя волшебное: «Мне страшно!», Имоджин сделала опасливый шаг вперед и вниз. Потом еще.
Золотой полуденный свет, проникая в дыру, становился неожиданно призрачным, едва ли даже не голубым. Ногой Имоджин угодила в золу — очаг те, кто тут жил, устроили прямо у входа. Чтобы не задохнуться собственным дымом, брезгливо сообразила она. Смрадный запах подсказал, куда они бросали обглоданные кости.
Обострившееся в полумраке зрение обнаружило битые черепки с остатками варева, скрытыми мохнатой плесенью. Ручей, через который они перебрались на пути сюда, протекал далеко внизу, и похоже, мытьем посуды здесь себя утруждали редко.
Прокисшие груды тряпок поверх упругих можжевеловых веток служили, вероятнее всего, постелями. Брови Имоджин сдвинулись, а носик сморщился буквально безо всякой ее на то воли. Выросшая в высоком тереме, под присмотром бдительной Агари, девочка, которую готовили в королевы, твердо знала, что постели следует менять в две недели раз, причем летом — жарким и пыльным — чаще, а также к каждому празднику. Стираное же белье сушить на улице, на солнце или морозе, до белизны и хрусткости. Именно отношение хозяйки к спальному белью, усвоила она, определяет ее отношение к семье и налагаемым обязанностям.
Нет. Здесь не растили детей в гордости и непокорстве. Здесь выживали и, если повезет, удовлетворяли низменные потребности. Таков голод. Имоджин почувствовала облегчение, повернувшись к нему спиной.
Теперь ей предстояло разочаровать своих спутников.
Страшно ей уже не было. Осталось обессиливающее ощущение полного пшика, а о дороге домой и вовсе думать не хотелось. Ноги уже налились свинцом, и приходилось признать, что в дальних пеших пробежках принцам она не товарищ.
Пришлось нагнуться, чтобы выбраться из норы. Это даже с ее-то ростом! Нешто на четвереньках они выползали отсюда? Поза, при которой руки касаются земли, в ее понимании не вязалась ни с каким достоинством. Хотя опять же обстоятельства в жизни случаются разные. Просто от некоторых — храни господь!
На этой философской ноте у нее мигом выдуло из головы все и всяческие мысли. В чахлой белесой траве на выходе, истоптанной почти в пыль, блеснула, словно цепочка росинок на солнце, ниточка-змейка. Имоджин наклонилась, опасаясь, правда, протянуть руку. На солнце набежала тучка, блеск померк, сделав оброненное ожерелье практически невидимым. Имоджин поискала глазами палку или щепку, словно опасаясь дотронуться руками до мечты, которая могла от этого погаснуть. Все равно что умереть.
Не нашла. И какую-то долю секунды всерьез собиралась крикнуть мальчишек. Олойхора! Чтобы увидеть его глаза, блестящие от счастья, от удовлетворения, от того, что все на самом деле — не зря, что сокровища были взаправду — вот же оно, доказательство! Чтобы он сам поднял это с земли и посмотрел на хрусталинки против солнца.
Потом сообразила: ведь ничто не мешает ей самой, своими руками перебрать каждую бусинку в низке, самой насладиться их игрой на свету. Потому что на самом деле, если ей не хватит смелости протянуть руку и поднять игрушку с земли, то она и подавно не пикнет, когда Олойхор «в растерянности» опустит блестящую игрушку в свой карман. Как общую добычу.
Пусть смотрит. Но из ее рук!
К слову, если бы Ойхо вздумалось присвоить находку Кима, Имоджин скорее всего слова бы не сказала, да и сам рыжий бровью бы не повел.
Пальцы Имоджин сомкнулись на добыче, вполне удовлетворив ее чувство собственности. Но не жажду торжества. И вообще, она придумала кое-что получше, чем отыскивать мальчишек по кустам или тщетно кликать, умоляя подойти поскорее. Стиснув зубы и отбросив косы за спину, Имоджин полезла наверх по каменистой груде, в тени которой притаилась нора.
Будь на ней штаны, вероятно, ей было бы проще. К тому же она не догадалась застегнуть колье у себя на шее — ей просто не пришло в голову, что безделку можно нацепить на себя, ведь она была еще недостаточно взрослой, и ей не хватало ни практичности, ни кокетства. Имоджин просто зажала ее в кулаке. Карманов у нее не было. И уже через минуту пути наверх она ободрала костяшки пальцев, рассадила коленку, а в кончиках пальцев под ногтями, которыми она цеплялась за почти незаметные трещины, поселилась пронзительная боль. И то ухватиться можно было только за стыки камней, затянутые желто-бурым лишайником возрастом в несколько сотен лет.
Но оно того стоило! Когда Имоджин выпрямилась на верхушке каменной пирамиды, подсвеченная солнцем со спины, и взмахнула над головой зажатым в замурзанном кулачке трофеем…
Вот именно тогда то ли нога ее угодила в незамеченную щель, то ли пополз под нею неустойчивый булыжник, сам по себе небольшой — но ее торжествующий возглас оборвался, сменившись писком испуга и боли. Потеряв равновесие, но все еще пытаясь его вернуть, Имоджин брякнулась сверху на подвернутую под себя лодыжку и явственно услышала сухой щелчок. Будто ветка треснула, не громче. Нитка переливчатых стекляшек выскользнула из пальцев, протекла по боку каменной пирамиды и канула в траву. Теперь уже, видимо, навечно.
Зато ее вскрик оказал немедленное действие. Едва ли братья оказались бы подле нее настолько быстро, если бы она всего лишь призывала их «посмотреть, что она нашла». Затравленными глазами Имоджин смотрела на мальчишек снизу вверх. Выражение на их похожих лицах никто не назвал бы восторженным. Мысль о том, что этой весной оба стремительно махнули вверх, проскочила, почувствовав себя неуместной. Ступня, с предосторожностями извлеченная из чуни, мелко, неостановимо тряслась и на ощупь казалась горячей.
— Ну и что теперь делать?
Кажется, это Ким спросил, потому что на Ойхо Имоджин огрызнуться бы не осмелилась.
— Ты у меня спрашиваешь?
Она как раз на Ойхо смотрела. Судя по сумрачному лицу, спина у него зачесалась заранее. Совершенно очевидно, что при раскрытии секрета финал у их приключения был один — порка на конюшне. Чувствуя себя единственной тому причиной, Имоджин сквозь землю готова была провалиться.
— Подняться можешь?
Опираясь на протянутые с двух сторон руки, Имоджин кое-как встала. Наступила на ногу, ойкнула и переносить на нее вес отказалась.
— Может, — неуверенно предположила она, — это только вывих? Или растяжение?
Было что-то неотвратимо ужасное в слове «сломала».
Мальчишки переглянулись.
— Да, — сказал Ойхо. — Этого уже не скроешь. Примем последствия достойно и по мере возможности попытаемся их смягчить.
— Для начала неплохо бы ее отсюда снять.
Два кожаных пояса и четыре руки мигом справились с этой задачей.
— Мы могли бы сделать носилки, — продолжил рыжий близнец, критически оглядывая чахлый кустарник.
Нетерпеливый жест остановил его,
— Ты что, — спросил Ойхо, — в самом деле этого хочешь? Есть идея получше. Один останется с нею здесь — обеспечить безопасность и чтоб не спятила со страху. Второй дует во все лопатки за помощью. Я, — он сделал паузу, — бегаю лучше тебя.
Ким, надо отдать ему должное, не стал оспаривать это утверждение. Не до того было.
— Солнце скоро сядет, — заметил он. — Тот, кто побежит, успеет сегодня добраться только до мельницы.
— Там Фисс с лошадьми.
— Фисс? Опомнись! Ты потащишь Фисса ночью через этот лес? Какая будет от него и от лошадей польза? Одна только трата времени.
Ойхо дернул ртом.
— Ну… не исключено, что я по дороге кого-нибудь встречу. В крайнем случае переночуете тут. У вас, — он кивнул на нору, — даже крыша есть.
Имоджин, привалившись спиной к камням и стиснув руками трясущуюся лодыжку, молча переводила взгляд с одного на другого.
— По-любому, с разговорами мы только тянем время! — отрубил Ойхо.
И было совершенно ясно, что носилки он не потащит.
— Оставь нам еду, — столь же деловито и тихо распорядился Ким, как всегда уступая напору брата. — И воду тоже. Там на дороге у тебя ручей, напьешься.
Ойхо бросил ему полотняную суму и поправил на поясе нож. Точно такой же был у Кима, который оставался. А потом, повернувшись лицом к кустарнику, штурмующему пустошь, с резким выдохом нырнул в него, словно в холодную воду. Путь его еще недолго можно было отследить по удаляющемуся треску. Ким проводил взглядом мелькающую в белых колосьях макушку, потом обернулся к нахохлившейся Имоджин.
— Все будет в порядке, — сказал он улыбаясь, но както озабоченно.
При этих его словах ей почему-то вспомнилась Агарь.
Склон летел навстречу с такой скоростью и силой, будто Ойхо скакал по нему галопом. Верхом. Хотя ни одна лошадь не могла бы передвигаться без дороги столь же быстро. Скатывался. Ссыпался. В глазах рябило от полос света, и он чувствовал себя переполненным силой, будто и не топал пешком от самого рассвета. Бежать по полого уходящему вниз склону… Да он еще и подпрыгивал при этом. Чувствовал он себя при этом так, словно выиграл. Правда, чуть-чуть кого-то обманув. В конце концов, если уж по вине Имоджин все обернулось так неудачно, то куда лучше оказать ей помощь таким образом, не чуя ног, не разбирая дороги, однако вполне с чувством выполняемого долга, чем медленно, спотыкаясь, тащить ее на носилках или, если уж на то пошло, считая часы и минуты в томительной неподвижности у входа в ту непривлекательную дыру. Она наверняка станет ныть. Нет уж, герой должен быть один.
Никакого чувства вины перед Имоджин Ойхо не испытывал. К тому и причины не было. Он просто летел вниз, ловя грудью ветер, упиваясь быстротой своих ног, перескакивая ямы и коряги и взмахивая руками для равновесия. В полном восторге от того, как он распределил обязанности и всех построил их выполнять.
Возле пещеры все выглядело далеко не столь обнадеживающе, хотя оба оставшихся изо всех сил старались скрыть друг от друга, насколько они подавлены. Имоджин честно пыталась последовать отданному Кимом распоряжению поспать. Едва ли стоило просить его поискать в траве потерянную ею безделку. Хотя… он ведь и так рыскал вокруг входа и даже нырнул внутрь, появившись обратно с носом, испачканным в золе.
— Где, ты сказала, нашла свою игрушку? — спросил Ким, опускаясь на колени рядом с девочкой.
— На самом пороге. — Она указала пальцем. — Воон там. Среди камней и травы.
— Ясно, — пробормотал он про себя. — И следы там остались свежие, уже после вчерашнего дождя.
— Это, должно быть, мои, — заикнулась Имоджин и затихла, потому что поток мыслей Кима прерывать не стоило.
— Твои я знаю, — сказал он. — Эти — больше моих.
Значит, и не Ойхо их оставил, пока шнырял. То, что побрякушка выскочила из кармана или там из-за пазухи, говорит о спешке. И скорее всего о том, что ее выносили, а не вносили. Ты понимаешь?
Он вопросительно поглядел на Имоджин, а та поглядела на свою ногу, распухшую в щиколотке почти вдвое и вдобавок покрытую синими пятнами там, где были разорваны жилки. Ногу дергало немилосердно, и была она тяжелая, словно кандальная гиря. Больше всего хотелось опустить ее в холодную воду. А лучше — в ледяную.
— Ничего, — сказал Ким, проследив ее взгляд. — Все обойдется. Там две кости — тонкая и потолще. Ты тоненькую сломала. Она срастется, через месяц ты и хромать забудешь.
Имоджин посмотрела на него исподлобья.
— Мне страшно, — выдохнула она, решившись.
Словно жалобно тренькнула тонкая струна.
Вопреки ожиданиям, смеяться над нею Ким не стал.
Похоже, эти псы опасны только в стае. Вместо этого он шарил взглядом по окрестностям, и что-то было у него на уме.
— Вот что, — выговорил он наконец. — Нам надобно убраться отсюда. В пещере явно что-то было. Тот, кто знал, где оно зарыто, вернулся после разгрома шайки, выкопал, что сумел, и дернул восвояси. Так торопился, что даже рассыпал кое-что. Или карман у него дырявый.
Он усмехнулся, но Имоджин не поддалась.
— Если они уже забрали все, что было, зачем кому-то из них возвращаться?
— Затем, что тот, кто пришел первым, хапнул и долю остальных. Уходили-то они скорее всего врассыпную. И… прикинь, каждый из уцелевших хотел бы успеть сюда первым. Так что если мы не хотим встретиться тут с опоздавшими, да еще обиженными… то нам с тобой и впрямь стоит свалить отсюда подальше, вести себя потише и вообще держаться кустов, которые погуще. Да, — добавил он нерешительно, — я знаю, что выглядит это негероично. Ойхо предложил бы перебить ублюдков, пусть только сунутся. Однако в сложившихся обстоятельствах, — он бросил взгляд на ее ногу, — я не стал бы геройствовать без лишней нужды.
— Так что же, — робко возразила Имоджин, — Ойхо бежит зря? Он будет искать нас на этом месте…
— Мы встретим поисковую партию ближе к дому, только и всего. Едва ли они станут таиться и проскользнут незамеченными для нас.
Вообще-то Имоджин была согласна с ним всей душой. Ее куда больше беспокоила нога, которой никто не занимался. Пусть Ким делает, что угодно… только чтоб делал что-нибудь!
— Идти потихоньку ты не сможешь?
Опираясь одной рукой о камни, другой — держась за протянутую руку Кима, Имоджин поднялась на ноги.
— Ну, — сказала она после полуминуты испытаний, — я могла бы сделать несколько шагов, если очень надо, но куда-нибудь спуститься или через что-нибудь перелезть… увы.
Она беспомощно пожала плечами.
— Может, нам просто спрятаться где-нибудь неподалеку? В конце концов, едва ли их много.
— Вполне достаточно двух, — хмуро ответил Ким. — Давай перекусим по-быстрому. Чтобы лишнего не тащить.
— Э-э-э! — только и вырвалось у Имоджин. Ойхо не захотел нести ее вдвоем. Ким в ответ приподнял рыжую бровь и уверенно ухмыльнулся.
— Ну, — сказал он, — я могу только огорчаться, что тебе не восемь.
Будь ей восемь, они б ее с собой не взяли.

7. Две дороги

Рукавами рубахи Ким пожертвовал, разорвав их на полосы, чтобы примотать к пострадавшей ноге шину из веток. Крепко спеленутая, она чувствовала себя несравненно лучше, хотя и казалась Имоджин совершенно неживой. Если бы еще ему приходилось нести только ее, а не эту ногу, бывшую, наверное, тяжелее всей Имоджин.
Пятнадцатилетний принц с недавних пор был как-то удивлен собственными руками и ногами, которые вдруг начали стремительно удлиняться, изменяя привычные ему детские пропорции тела. Но Имоджин он казался сейчас самым большим и сильным из людей. Клаус, его отец — тот уже проходил по разряду богов. Одна из его рук у нее под коленями, вторая — под мышками. А сама Имоджин так крепко цеплялась за Кимову шею, что, кажется, стала сама немножко Кимом. Не уронил бы!
Отчетливо ощущалось, как ему тяжело. Дыхание, касавшееся ее виска, вскоре стало неровным, а сердце колотилось вдвое чаще, чем следовало: Имоджин слышала его стук сквозь тонкий слой льна. Рубаха насквозь промокла, и вдобавок Кима свирепо жрали комары, которых он с занятыми руками не в состоянии был хлопать на вспотевшем лбу и обнаженных руках. Да и ступал он уже не слишком твердо. «Камень, — предупреждала его Имоджин. — Яма. Ветка».
Подсказки ее звучали все реже, а после — когда перед ними на фоне бледно-бирюзового неба нарисовалась мрачная стена Чертова леса — и тише, пока не смолкли совсем.
— Ким, — сказала девочка. — Этот лес… Ты уверен, что нам туда?
Ким остановился и опустил ее на траву как мог бережнее. У их ног ручей перемывал пестрые камешки.
Черные ветви, отягощенные темной влажной листвой, склонялись к воде, такой прозрачной, что ее было скорее слышно, чем видно. Не будь Имоджин привязана к этой тяжелой как якорь ноге, она б еще и радовалась.
Рухнув на брюхо, Ким сунул голову в поток, а когда поднялся, с ушей у него капала вода.
— Имодж, — сказал он, глядя, как она пьет из ладошек и оттирает — о, женщина! — грязь с запачканных щек. — Места безопаснее, чем этот лес, для нас нет.
Расслабляя мелко дрожащие мышцы, как учил Циклоп после перегрузок, он повалился рядом навзничь, прикрыв ладонью глаза от заходящего, но все еще яркого солнца. Некоторое время меж ними не было сказано ни слова. Зафиксировав неподвижную ногу как точку, вокруг которой вращается все, Имоджин свернулась клубком, пристроив голову спутнику на грудь, а сама угнездилась у него под мышкой. Ким легонько приобнял ее за плечи. Помимо ощущения, что он единственный стоит (ну ладно, сейчас, допустим, лежит!) между нею и ее страхами, так было просто теплее.
— Для тебя — возможно, — произнесла она хмуро. — За тебя ж уплачено.
Непроизвольным движением Ким проверил на поясе нож и только после этого помотал головой.
— Выслушай, — сказал он как можно более убедительно, сокрушаясь в глубине души, что он — не Олойхор. — Лес защитит нас от любого, кто сунется следом. Страхом, а понадобится — и чем-нибудь получше. Кратчайшая дорога к жилым местам тоже идет через лес. Признаться, мне и самому будет спокойнее, как только я сдам тебя с рук на руки костоправу. До полной темноты, — он вздохнул, как сообразила Имоджин, прикидывая собственные силы, — я вынесу тебя на дорогу. Это будет даже быстрее, чем обернется Ойхо… даже если он ни за что не зацепится по дороге. А до полной темноты там только страшно.
— Откуда ты знаешь? Ты же только клиент!
Ким промолчал, заставив ее преисполниться подозрениями.
— Ким, — спросила она, — а ты сдюжишь?
Он сделал неопределенный жест.
— Думаю. — Он посмотрел ей в глаза. Его собственные глаза были серыми и очень честными на вид, а на бровях повисли капельки. — Лес даст мне сил.
— За мой счет?
— А у тебя есть чем поделиться?
— Ну… скольким-то, наверно, да… я думаю.
Имоджин неожиданно стало стыдно. Как не было бы, когда бы напротив сидел Олойхор. Наверное, потому, что Ойхо ее не понес. Ойхо бы что-нибудь придумал.
— Я хочу, чтобы ты поняла, — хмуро произнес Ким, не глядя в ее сторону. — Во-первых, пройдем мы самой закраиной. Во-вторых… пока ты со мной, лес тебе не страшен. Потому что — на крайний случай — эта кровь годится в качестве платы. Доходит?
Имоджин кивнула.
— И значит, — продолжил он, — кто бы ни сунулся за нами в лес, если только одного страха удержать его недостаточно, ничего не сможет с тобою сделать.
— Да я умру, если только… красноглазый черт посмотрит на меня… сверкающим взором!
Ким прыснул.
— Чертов лес выжмет жизненные соки из любого, кто вздумает сверкать в нем взорами. А всех обитающих в нем красноглазых чертей я выдумал самолично.
— Но разве перед этим, — спросила Имоджин, не ловясь на шутку, — они не смогут сделать мне больно?
Ким еще помолчал. Между ними происходило нечто, заставляющее его воспринимать ее серьезно. Имоджин даже затаила дыхание.
— Смогут. Наверное. Но боль — она всего лишь боль. Одну только смерть не исправишь. Я понимаю, для такой птахи, как ты, это выглядит по-другому. И может быть, мне не удастся тебя убедить. Да и хорошо, если бы не пришлось. Однако даже если они возьмутся резать тебя на кусочки — слышишь? — они сдохнут раньше, а ты по. ним пройдешь.
Имоджин приподнялась на локте.
— Ким, — сказала она. — Надобно сделать так, чтобы ты не проливал кровь из-за меня. Ты можешь… умереть, и я останусь в этом жутком лесу одна без всякой помощи.
— Тогда твоя нога заживет.
Тут почему-то обоим наконец стало смешно от собственной велеречивости.
— Ну, — он поглядел на нее, весело прищурившись, — это если не будет другого выхода!

Ойхо, напротив, наслаждался возможностью не думать ни о чем, а только летел по золотому склону меж белыми березами вниз, как пущенная стрела. «Бух!» — обрушивался в кусты. «Хлесть!» — вырывался оттуда.
«Шлеп!» — прямиком по воде. Только ветер в ушах свистел. Хотя не было никакого ветра. Это всего лишь сам он с такой скоростью двигался вперед.
Возможно, поэтому он и допустил оплошность. Выкатился из зарослей в аккурат на двух приглушенно ссорящихся оборванцев. Вели они себя тихо, а сам он был ослеплен мельтешением света и тени. Успел заметить лишь, что оба уже хватались за ножи, но отскочили в стороны, огорошенные его появлением на сцене. Выглядели они не просто недобропорядочно, но… Ойхо, открыто гордившийся тем, что не страшится никого из ходящих по земле, в нерешительности отступил на шаг, словно поближе к спасительным зарослям. Морды были заросшие, посеченные старыми шрамами и исполосованные свежими царапинами. Лохмотья запятнаны бурым, а уж выражения лиц!.. Такие лица, по мнению мальчика, бывают у тех, кого долго и ожесточенно пугают и наконец допугивают до смерти.
— Эй! — Голос, окликнувший его, был под стать лицу. — Вертайся. Не то хуже будет.
«Ага! Щас! Вот только догоните!» — едва не брякнул Ойхо, но на самом деле он понял уже, кто они такие.
Благонамеренные поселяне в этих местах не бродят. Благонамеренные поселяне в эту пору заняты страдными хлопотами. Он мог сигануть в кусты, и поминай, как звали, потому что эти не знали покоя несколько ночей, дрались, были ранены, бежали, едва сглодав где-то под ветвями черствую корку и, судя по обезумевшему выражению лиц, получили свое от Чертова леса. Сейчас неожиданно стало важно, кто он сам есть такой. Каков его статус в глазах подданных, отца и, что существенно — в своих собственных. Крут ли он только за чужой счет?
Ойхо замер на месте, уже практически повернувшись к ним спиной. Потом медленно обернулся, позволяя обоим с опаской подойти ближе.
— Ты, парень, кто?
— Козу ищу! — неожиданно для самого себя соврал Ойхо, выгадывая время. — С обломанным рогом и черным пятном на глазу. Не видали, дяденьки?
«Дяденьки» переглянулись, недоверчивым хором переспросив:
— Здесь, что ли?
— Так в других местах уж повсюду смотрел. Мож ногу сломала, или в кустах…
Тот, что пониже, нервно хохотнул. Если бы у Ойхо были такие желтые кривые клыки, он бы поостерегся их показывать. И запах. Дохлятину они, что ли, жрали?
— Ну, коли до сих пор не отыскалась, считай, слопал ее, кто поудачливее тебя. Я бы, — последовал звонкий хлопок по пустому брюху, — не отказался. Мы козлятины давно не видали, а, Гисп? Да пока до вертела дойдет, и еще бы на что сгодилась.
Может, он надеялся исторгнуть у Гиспа нервный смешок, однако тот стоял молча, сверля Ойхо взглядом из-под тяжелых бровей. Под этим взглядом юноша сделал шаг назад. А когда Гисп соизволил наконец раскрыть пасть, то произнес:
— Зенки раскрой, болван. У него нож.
Ложь не прошла. Пусть Олойхор был одет в перепачканную льняную рубаху и обтрепанные снизу штаны, как всякий подросток его лет, чуточку выросший из своего снаряжения, а также в простые, уже достаточно разбитые чуни, недаром домашние твердили, что его не выдать за простеца даже голым. Он был принцем от макушки до кончиков ногтей на ногах. И уж конечно, на деревенском козовладeльце или подпаске не могло быть ни ремня с пряжкой, ни ножа в украшенных бляшками ножнах на нем. И теперь спор между дерганым болтуном и его молчаливым внимательным верховодом Гиспом — а что-то в его повадке заставило Ойхо заподозрить того, кто до недавнего времени отдавал приказы, — мог идти лишь о том, ценен ли знатный мальчик в качестве залога их безопасности или же опасен, как свидетель, видевший их живыми и способный описать.
Они пошли на него одновременно, чуть пригибаясь, на полусогнутых ногах, как голодные звери, готовые к прыжку, и Ойхо в последний момент уголком отстраненного сознания отметил отпечаток безумия, пятнавший их искаженные лица.
У них ведь тоже только ножи. Всего лишь. Ойхо сощурился и нога расставил покрепче, убедившись, что они пружинят. Он мог бы кинуться в бега, против них он был сущий олень.
Ему не хотелось. В ответ на недвусмысленную угрозу «пастушок» тоже вынул нож. Рано или поздно сыну его отца все равно придется разбираться с опасным отребьем. Почему не начать сейчас?
У него был свой собственный хват, при котором рукоятка ножа свободно лежала в раскрытой ладони, придерживаемая большим пальцем. Достаточно толчка, чтобы нож взмывал с ладони, как птица. И, что немаловажно, заметить момент толчка никто практически не мог.
Глаза Ойхо чуть распахнулись, а рот приоткрылся на резком выдохе, когда когти выпущенной им «птицы» впились в горло того, кто оказался к нему на полшага ближе. Не Гисп, другой. Разбойник остановился в траве, доходившей ему до бедер, попытался сделать еще шаг, запнулся и упал, хрипя и булькая, лицом вниз. Руки его скребли землю, но обрывали лишь траву. В конце концов, едва ли это было больше, чем он заслужил, и уж наверняка милосерднее, чем заключение в земляной яме, мучительное дознание и последующая публичная казнь.
Обезоруженный, Ойхо тем не менее обернулся к противнику, оставшемуся в живых. Кругом валялось достаточно палок, а палка в обученных руках — это почти копье. Ну, или копье — почти палка. В частности сейчас Ойхо вдаваться было некогда. Кроме того, при нем оставались руки и ноги, и молодецкая сила била в нем, ища выхода.
Однако тот, второй, не спешил нападать на неожиданно опасного мальчишку, а пятился слегка, не выпуская Ойхо из виду и в то же время вслепую шаря растопыренной пятерней по простертому в траве трупу. Сперва Ойхо предположил, будто тот спешит завладеть его брошенным ножом. Как будто это дало бы нападавшему фору, и сам бросил взгляд кругом, торопясь выбрать себе оружие для следующего эпизода.
Однако Гиспа интересовало не оружие. Его грязная исцарапанная лапа сомкнулась на неприметном кожаном кисете, висевшем у покойника на горле. Для чего ему, разумеется, пришлось перевернуть труп ногой. Гисп оборвал шнурок и сунул находку за пазуху, сверкнув на мальчишку быстрым взглядом из-под нависших бровей. Ойхо не сводил с него глаз, легко подавив позыв к тошноте, вызванный его первым в жизни убитым. Неженок тут не было. Расслабление сейчас было бы смерти подобно.
Ойхо не трогался с места, только поворачивался, сжимая и разжимая кулаки и приводя мышцы в готовность согласно боевой методике Циклопа Бийика, следя глазами за движениями острия ножа, направленного в его сторону. Страх… даже не пришел. Противник не нападал, рассматривая, видимо, неожиданно серьезного юнца как гадюку, которая нипочем сама не бросится, коли ее не трогать.
Человек этот, разумеется, был чрезвычайно опасен.
Вероятно, даже более, чем Ойхо считал опасным себя.
Опыт смертельных схваток без правил намного превышал в разбойнике все игровое мастерство тренированного принца. Но в то же время движения его свободной руки, обращенной к юноше грязной ладонью, как бы говорили, что он заинтересован только уйти. Что он намерен только защищаться. Оба стояли на напружиненных, чуть согнутых ногах, готовые в любой момент прыгнуть как вперед, так и назад. Потом разбойник тихо попятился, не отводя взгляда. Ойхо ждал, держа паузу взглядом. Тот выпрямился, несколько ускорив шаги, но все еще опасаясь повернуться спиной. Ойхо присел над трупом, торопясь овладеть своим ножом. Предварительно пришлось отереть его о грязные лохмотья.
Стоило макушке принца опуститься ниже метелок высокой травы, как бандит с видимым облегчением наконец развернулся в сторону своей дороги и дунул напролом сквозь кусты, во все лопатки, с треском, делавшим честь взрослому секачу. Подхватив оружие, Ойхо легкой тенью метнулся следом, маскируясь за его собственным шумом.
Когда королевское правосудие было осуществлено, Олойхор обыскал труп и, сунув нос в мешочек, остался удовлетворен. Он нашел там именно то, что ожидал и ради чего заварил все сегодняшнее приключение. Так даже лучше. Не осталось никакой неопределенности. Кисет с разбойничьей добычей перекочевал к нему за пазуху.
Прикапывать их Олойхор не стал. Не царское, во-первых, дело. Да и в общем, ему следовало поторопиться.
Хотя бы ради того, чтобы не позволить Киму распространяться на тему, кого за смертью посылать. Разбойники и так уже достаточно его задержали, не стоило отдавать им слишком много времени, отнятого у Имоджин. Впрочем, она должна понять, что разбойники были не тем делом, которое он мог отложить. Едва ли ей что-нибудь грозило.
Кисет с камешками доказывал его правоту брату, который слишком часто вслух сомневался в его, Олойхора, способностях. Чтобы доказать удаль отцу, Ойхо отделил головы разбойников и, завернув их в лохмотья одного из них, продолжил свой бег. Всего лишь дохлое мясо.
Настроение у него только улучшилось.

То ли день этот бирюзовый был невозможно длинным, ведь начался он задолго до рассвета, то ли в воспоминаниях детство всегда сливается в один невозможно длинный день, а может, Имоджин всего лишь укачало.
С навалившейся сонливостью девочка ничего поделать не могла. Ким дышал тяжело и неравномерно, и временами подбрасывал ее, чтобы перехватить поудобнее. Наверное, от тяжести у него немели руки. Разбуженная, Имоджин пыталась покрепче уцепиться за его шею, понимая, что ноша тяжелее вдвойне, когда сама норовит выскользнуть из рук. Казалось, она привязана за ногу к непреодолимым обстоятельствам. Удивляться тому, что ее спутник до сих пор не выронил ее и не упал сам, у Имоджин не осталось сил. В груди у Кима, похоже, работали кузнечные мехи. И, похоже, они барахлшш. Помочь ему она ничем не могла, а при таком раскладе ей не оставалось ничего, кроме как… глаза ее вновь сомкнулись, усталость снова завернула ее в пуховую перину.
— Имодж! — услыхала она сквозь тягостно свинцовую дремоту. Кричали, казалось, в самое ухо. Не желая покидать уютные объятия сна, девочка замотала головой, к своему удивлению обнаружив, что та болтается на тоненькой вялой ниточке. Оторвавшись от Кимова плеча, к которому была прислонена, голова никак не могла прекратить качаться.
Ее грубо встряхнули.
— Имодж! Не спи!
Почему, хотела спросить она. Но язык не поворачивался во рту. Однако Ким никак не желал оставить ее в покое. Она хотела стукнуть его кулаком, чтобы отвязался, но рука не поднялась. В буквальном смысле.
— Да не сплю я, — выговорила она непослушным языком.
— Разговаривай со мной! — велел Ким.
— О чем?
— Да о чем хочешь. Расскажи мне… к примеру, о Плоских Землях, откуда ты родом. Какие у вас истории в ходу, чем детей пугают. Да ты ж девчонка, ты должна уметь трепаться попусту. Хоть песни пой!
— Зачем?
— Ну… — Он привычно взбросил ее чуть повыше. — Предположительно, мне так будет легче. Отвлекусь.
Имоджин ненадолго задумалась, чем она может поразить воображение вдумчивого автора всех без исключения красноглазых чертей в королевстве. И следующие два часа, когда сперва темнело, а после — в серебряном свете восходящей луны, Ким услыхал о хороводах гигантских камней, поставленных торчком среди возвышенных пустошей, о земле, которая, как спинной гребень белого дракона, всплывающего из глубин, в погожий день видна с берега через пролив. О верстовых столбах, помеченных знаком двуострой секиры как символом забытого языческого бога. О стеклянных островах у дальнего берега той белой земли и о том, что они, оказывается, не стоят на месте, а дрейфуют, осененные каждый своей собственной радугой. Узреть их воочию может якобы только их уроженец или произошедший от его крови. И об отце, который, держа ее за руку, говорил, что у нее должен быть этот дар. О часах и днях, проведенных ею на берегу возле распяленных сетей, когда она изо всех сил напрягала глаза, пытаясь разглядеть в тумане скользящие острова. О Матери-Лошади, живущей в реке. Об Отце-Дереве, на ветвях которого созревают миры и судьбы.
Ким слушал и с придыханием задавал вопросы, досадливо отмахиваясь головой, когда в большинстве случаев Имоджин отвечала озадаченным «не знаю». Сам он почти не говорил, собирая в себе последние силы, зато ее речь лилась неостановимым потоком, со всеми подобающими детской речи порогами и излучинами.
И только когда они вдруг оказались на широком серебристо-белом большаке, заключенном в черные берега ночного молчания, вдали от деревень и пахотных нив, до Имоджин дошло, что Ким резанул напрямик через Чертов лес, оставив далеко в стороне и мельницу со сходящим с ума Фиссом, и многочисленные хутора вдоль королевского тракта. Ночной озноб окончательно разбудил Имоджин, особенно когда она сообразила, что до городища осталось всего ничего, не более получаса.
Прихрамывающий Ким — его обувь развалилась, и он стер себе пятки в кровь — ухмыльнулся ей, очевидно, из самых последних запредельных сил.
— Немного быстрее, — прохрипел он, — чем обернулись бы конники с Олойхором, верно?
Руки у него до самых плеч были в гусиной коже. Тем не менее выглядел он явно довольным.
Ворота королевского двора ожидали их настежь распахнутыми. Там суетились люди и метался факельный свет. Огня было столько, что казалось — горят бревенчатые постройки. Лошади звенели сбруей. Наклоняясь под перекладиной врат, въезжали и выезжали верховые. Словом, суета стояла почище той, когда все, способные держать оружие, ловили разбойников на горе Кнааль.
Ким переступил порог, и по мере того, как он шел через двор и как челядь замечала его присутствие, наступала тишина, которая как будто нахлестывала ему сзади на пятки. От дверей терема коротко взвизгнул бабий голос. Кто-то принял Имоджин у него с рук и уволок в терем под причитания мамок, но тяжесть почему-то никуда не делась. Чей-то повелительный жест дал отбой суматохе. Колени у Кима дрожали, и он часто моргал, почти ослепнув от факельного света. Глаза слезились, и он, стыдясь мокрых скул, поминутно утирал их кулаком.
Он не заметил отца, стоявшего на лестнице среди толпы, высыпавшей навстречу. Случайно или нет, но он оказался обращен лицом к распахнутым створкам конюшни, откуда как раз, пошатываясь и кусая губы, выходил его брат.
Олойхор внимательно посмотрел в лицо Киму, подошел, помахал ладонью у того перед глазами. Рыжий брат повел головой, но с опозданием.
— Красный коридор! — догадался черный брат. — Ты — в красном коридоре. И за каким лядом это понадобилось? Что ты выиграл? Час? Два? Кто-то послан вас искать. Теперь не найдет. Или ты думаешь, — он кивнул в сторону конюшни, — что это позволит тебе благополучно миновать Циклопа Бийика?
Киммель мотнул головой.
— Ей было нужно, — выговорил он, спотыкаясь на каждом слове, — чтобы ради нее что-то делалось. Это было самое лучшее. Хотя бы видимость.
Хромая на обе ноги, он покорно и бессмысленно проволокся в створки, гостеприимно распахнутые для него.
— Увы, — глубокомысленно произнес Олойхор ему в спину. — Сегодня нас не вознаградят за достойные деяния. Сегодня мы только пожнем плоды порыва, подвигнувшего нас на подвиги. Узри несправедливость мира! — Он сам не понял, икнул или хихикнул. — И пусть кнут Циклопа смягчится над тобой. Хотя, говоря по совести, едва ли было бы честно, чтобы тебе досталось меньше моего.
Будто в подтверждение его слов из глубины конюшни донесся резкий щелчок плетеного ремня.

8. Десятка Мечей

Клаусу пришлось смириться с тем, что эта ночь выдалась бессонной. Даже жар уже прогорел. Терем наконец затих, но королю сегодня требовался собеседник. Плечистым силуэтом король вырисовывался на фоне окна в покоях Лорелеи. Королева сидела в кресле, кутая плечи в шаль. Может, это сказалось общее волнение, а может, просто ночь выдалась знобкой.
— Итак, — сказала она королю, — осмелюсь предположить, Киму сегодня досталось меньше?
Клаус покачал головой.
— За то, что они сделали хорошего, им воздастся позже. Надеюсь, они поняли, что их выпороли за непослушание, ложь и то, что им вздумалось подвергнуть опасности Имоджин.
— Ты доволен, — безошибочно определила Лорелея. — Зачем тебе играть в бога? Твой Ким получил фору в сто очков.
— Во все, какие есть, — отозвался ее муж. — Но ей решать еще не завтра. У тебя есть надежда.
— Да, — согласилась королева. — Ойхо талантлив, ярок и блестящ. Со временем ему, как вожаку, не будет равных.
— А Ким — хороший честный парень.
— Выбор, — напомнила Лорелея, — делаешь не ты. Должна ли я напоминать мужчине, как ослепительна красота? Как победительна харизма? Ким рядом с Олойхором — бесцветный увалень.
Предупредительный сумрак маскировал улыбку на устах Клауса.
— Ким больше похож на меня.
— Этого достаточно для предубеждения?
— Имоджин, — сказал он мягко, — знает обоих лучше, чем даже я или ты. Ее выбор, каким бы он ни был, будет более обоснованным, чем твой или мой.
— А ты? — требовательно спросила Лорелея. — Как в этой истории поступил бы идеальный король и мужчина?
— Как я могу ответить? Меня ж не двое. Можешь быть уверена, я не оставил бы тебя одну.
Лорелея коротко хохотнула в своем углу, добившись, чтобы Клаус обернулся к ней за объяснениями.
— А что, если она оставит в дураках всех и сбежит с начальником стражи?
— Ну… тогда у нее, во-первых, должен быть чертовски странный вкус. А во-вторых, я не верю, чтобы Циклоп Бийик оказался столь безрассуден.
— Циклоп? — изумилась Лорелея.
— Пора его повысить. Мальчишки по-прежнему будут его уважать, но с сегодняшнего дня он не должен отдавать им приказы. Сегодняшняя порка — последняя. Они выросли, и с этого дня — неприкосновенны.
Королева чуть улыбнулась, уверенная в полной своей невидимости в темноте.
— И — да! — спасибо, что напомнила об Имоджин. Пора, знаешь ли, вывести ее из разряда «своего парня». Надобно, чтобы они ценили ее не за то, что она наравне с ними может залезть на дерево или сигануть через забор. Пришло время пробудить в них иной интерес. Ага, — сказал он удовлетворенно, услышав на дворе сдержанный шум и наклонясь над подоконником. — Вот и они!
Лорелея скользнула через комнату и встала за его плечом.
— Что? — спросила она. — Ты еще кого-то ожидаешь, неугомонный?
Клаус кивнул на волов и телегу, только что втянувшихся в подернутый туманом серый и тихий двор. Королева догадалась, что внимание супруга обращено не на возницу и не на скот — все совершенно рядовое.
В телеге среди узлов сидели три простоволосые молодые девушки, глазевшие на возвышающиеся над ними стены со смешанным чувством удовлетворения и страха.
Гостьи тихонько переговаривались между собой.
— Брюнетка, блондинка и рыжая. Прямо букет! — фыркнула Лорелея, осознав, что на ее двор припожаловал целый возок греха. — На любой вкус. Ну и при чем тут Имоджин?
Клаус в полусумраке не то хрюкнул, не то засмеялся.
— Затем, что не за ее же счет мальчишкам удовлетворять первый жгучий интерес.
— Мне это не нравится! — запротестовала Лорелея. — Почему я должна жить под одной крышей со шлюхами? Что… горничных недостаточно?
— Недостаточно, — возразил Клаус. — Эти три красотки здоровы, молоды, и к тому же они — обученные профессионалки. У них контракт, и ни на что вне его рассчитывать они не вправе. Никаких мокрых глаз, бастардов и погубленных жизней. Всякому искусству учатся. Разве, когда ты приехала ко мне, я был жалок и неуклюж? Была ли ты разочарована?
— Немного грустно, — сказала Лорелея, — ожидать для сыновей такого начала. Хотя, сказать по правде, едва ли они станут возражать. Это об Имоджин ты печешься, как о собственной дочери.
— Я забочусь о своем сыне, — поправил ее Клаус. — Хорошая понимающая жена — это сто процентов счастья. Уж я знаю.
Судя по звуку, он усмехнулся.
— А у Имоджин есть все задатки хорошей жены. Начало пути — еще не весь путь. Мальчишки узнают, чего им хотеть и как это получить. Хорошему мужику следует перебеситься. Если позволено — не так и тянет. К тому же, я всегда хотел дочку.
— Я поняла. Мальчишки — один лучше другого. Один показал себя героем и воином, другой…
Лорелея помедлила, словно затрудняясь дать характеристику Киму, и Клаус закончил за нее: — …сделал что-то такое, что девочка вряд ли забудет.
— Так что ты хочешь «немножечко» их испортить. Обоих. Добавить им граней, на каких обнаружится отличие. Имоджин — та болевая точка, удара по которой один из них не перенесет. Вот только что ты станешь делать, если она выберет Ойхо? Девушкам нравятся яркие.
Он не видел точно, но чувствовал, что Лорелея не сводит с него испытующего взгляда.
— Почему, — спросила она, — один из них не может стоять на ступенях трона, опора и защита другому?
Клаус помолчал.
— Каждый раз, — глухо отозвался он, — когда родители уповали на это, меч в руках защитника обращался против государя.
— Я не знаю, — задумчиво произнесла она, — будет ли мне смешно, если девочка изберет себе не того, кто покажет себя средоточием всех мыслимых достоинств. Теперь, спустя пятнадцать лет, ставши всем тем, что ты есть, ты все еще хочешь, чтобы было сделано так, а не иначе?
— Разве ты не понимаешь? Это проклятие крови, — глухо сказал Клаус. — Мы разбавляем ее, как можем, и за многие века выработали целый свод правил, как с нею жить, оставаясь людьми.
— Ты не можешь быть уверен.
— Да, и это тоже входит в проклятие крови. Я никогда не хотел делать то, о чем ты говоришь, — продолжил король после паузы. — Подождем ее двадцатилетия. Но… как я смогу сделать это… если не увижу никакого знака?
— Дай-то бог, — ответила королева, устремив на мужа прозрачно-голубые, чуть выпуклые глаза, — чтобы эта заминка не оказалась… э-э… односторонней. Означает ли эта в высшей степени ободряющая оговорка, что, если она выберет Олойхора, в живых останутся оба? Сдается мне, будто ты готовишь запасные позиции для рыжего.
— Ким сейчас впереди, — напомнил Клаус. — С немыслимой форой.
И ушел, оставив Лорелею слушать шуршание предрассветного дождя по кровле терема. В одиночестве под дождем к ней приходили такие странные мысли.
Возвращаясь без света в свои покои, Клаус, погруженный в свои мысли о развитии сюжета, был удивлен, услышав из спальни Имоджин приглушенные голоса. Он замедлил шаги и к самой двери, откуда пробивался предательский лучик света, подкрался на цыпочках.
Так и есть. Он, взрослый человек, по себе знавший, какова на вкус смертельная усталость, мог изумляться сколько угодно. Однако перевозбуждение и боль прогнали у всех троих остатки сна, хотя перед тем дети не спали как минимум уже сутки. Имоджин, закутавшись в одеяло, сидела в постели, опершись спиной на золотистые лиственничные бревна стены. Мальчишки валялись на медвежьей шкуре, устилавшей пол. Ясное дело — на животах. Коридор что в ту, что в другую сторону был пустынен и тих, и если бы Клаусу не приспичило идти тут в это время, никто никогда не раскрыл бы их тайного сборища. Вот, значит, как вызревали их заговоры.
В руках Имоджин держала колоду карт. Огромную, размером с ладонь, а толщиной — с кулак. Клаус видел такую у Агари и помнил, что нянька вроде бы относилась к ней трепетно. Имоджин, судя по надутому виду, — тоже. Уперла? Или же Агарь сама дала девочке игрушку в утешение? Судя по спокойным интонациям мальчишек, да и по самому факту проводимого здесь сборища, никто не поставил полученный нагоняй в вину Имоджин. Как будто она была сама по себе, а полученная взбучка — из разряда зол неизбежных. Как если бы все равно нашлось, за что. Усы Клауса шевельнулись. Добрый знак. Неожиданно для себя он решил остаться в засаде и послушать.
— …ну да! Я родом со Стеклянных островов, истинная ведьма по крови. Значит, в моих руках они скажут самую что ни на есть правду.
Неумело перетасовав колоду, Имоджин стала попросту разбрасывать карты направо, к Киму, и налево — в сторону Олойхора. Парни, сортируя их, наперебой комментировали выпавшую им судьбу.
— Завидуй! — хихикнул Ойхо, демонстрируя брату карты веером. — Глянь, Королева Чаш — моя, и Королева Слез, и Королева Сердец — тоже. И все, — он указал на девятки, которые заботливо выбрал из общей россыпи, — со своими Любовями. А как это может быть — у меня тут любовь Королевы Цветов, а сама Королева у… — он вытянул шею, — …у Кима!
Имоджин прикусила губу в мыслительном процессе.
— Действительно, ерунда, — признала она. — Ким, э-э… отдай ты ему Королеву Цветов. Любовь главнее.
— Нефиг! — возмутился рыжий. — На каком основании? Ему все девки, а мне только дальние дороги да серьезные разговоры!
«Рука судьбы! — засмеялся в своем углу Клаус. — На том основании, что это рука судьбы!!!» Почему, когда он забывает «об этом», он может смеяться от счастья, глядя на своих мальчишек? Обоих.
Тем временем после короткой борьбы Королева Цветов сменила владельца. Все знали, что Ким не стоит против щекотки.
— Ты не спеши, — мстительно сказал Ким, — вдруг тебе выпадет еще и Королева Мечей? Имодж, в самом деле, разве честно? Это что еще?
Он вертел в руках выпавшую ему Чашу.
— Казенный дом, — важно сообщила ему Имоджин.
— А что он значит?
— Э-э… ну, это дворец, наверное. Или госпиталь…
— На кой мне госпиталь? Отнесите меня в Лес и пригоните туда стадо баранов!
— …или… — виновато, — тюрьма…
— …или могила! — страшным голосом завершил Олойхор. — Эй, а это что?
— Как легла?! — завопила Имоджин, сложным образом извернувшись вокруг ноги и плюхаясь животом на край. — Это Меч!
— Сам вижу, что Меч! Да не помню я, как он лег. Какая разница?
— Если острием вниз, то это страшный удар. А если вверх — то всего лишь пьянка. Потому и спрашиваю, что важно…
— Боком, — фыркнул Ким. — Небольшая неприятность как повод, чтоб надраться. Моя очередь. А-а! Вот она! Красотка… Я про нее плохое слышал.
— Отдай мою бабу! — Пальцы Ойхо цапнули воздух буквально в пяди от Королевы Мечей.
Имоджин снисходительно усмехнулась.
— Это все ботва, — сказала она. — Это то, что на поверхности, и видно всякому дураку. Открою вам ужасный секрет. Все, что вам тут навыпадывало, будет хорошо или плохо в зависимости от того, как ляжет десятка Мечей. Удача. Десятка Мечей обращает плохие карты в хорошие. Ну? У кого она?
Клаус за дверью затаил дыхание, совершенно точно зная, что, укрывшись за дверью своих покоев, умрет от смеха. Ойхо, надеясь нейтрализовать свой «удар», носом зарылся в мелкие карты, которые до того отбрасывал с пренебрежением, интересуясь только картинками. Ким подпер голову руками и глядел на Имоджин снизу вверх.
— Эй! Она у меня.

II. ВЗРОСЛЫЕ

1. Невеста, женихи и прочие

Зов скрипки или зов трубы…
И невозможно сделать выбор.
С. Бережной

Второе десятилетие жизни Имоджин промелькнуло куда быстрее первого, хотя и было, без сомнения, куда менее насыщено приключениями, захватывающими дух. Бытие девицы оказалось намного скучнее. Особенно бытие девицы, которую готовят стать дамой. Все ее существование протекало теперь в высоком тереме, среди женщин, возглавляемых Агарью. Мужчин в Клаусовом роду учили побеждать врагов оружием и разрешать между подданными юридические споры или сохранять независимость королевства, манипулируя интересами могущественных соседей. Подобно тому и женщина должна была уметь управляться с обширным королевским хозяйством: принять гостей, проверить эконома, рассчитать зимние запасы, распределить прибыток текущего года или погасить убыток за счет резерва.
Все то, что Лорелея охотно выпустила из рук, а Имоджин приходилось прднимать, покуда не пришло в упадок. В девицах Имоджин оказалась терпелива и вышивала хоть без особого рвения, но совсем не хуже, чем считала. Агарь была ею довольна.
Она выросла в высокую девушку с водопадом смоляных волос, не знавших ножниц, немногословную, но вескую, из тех, к кому прислушиваются, буде те открывают рот. С тем ощутимым привкусом качества, который неоспорим. Каждым своим словом, каждым шагом, каждым жестом в глазах Клауса она утверждала себя в роли будущей королевы. Как будто отвернулась девочка, а повернулась — статная, величавая юная дева с зелеными глазами, высокой сильной шеей и большой грудью, притягательной для взглядов мужчин.
Настолько притягательной, что когда однажды в обеденном зале она прошла мимо, окруженная по обыкновению стайкой девиц, Олойхор поднялся со своего места, чтобы как можно дольше проводить ее взглядом. И когда Киммель отпустил обычную между братьями шуточку насчет ее грядущего выбора, то, даже не оглядываясь в его сторону, Олойхор кинул:
— А я, представь себе, не против!
И Ким заткнулся.
Хотя не сказать, чтобы в ожидании брачного возраста Имоджин близнецы засохли. В большом обеденном зале каждой группе — королю с королевой и ближней прислугой, Имоджин с ее девками и собственно принцам с сопровождавшей их ватагой — было отведено свое место. Рядом с Кимом и Олойхором видали Циклопа Бийика. Начальник стражи, когда не был поглощен обязанностями, держался слегка в тени и молча за плечом Олойхора, признанного объединяющего начала всей компании. Непостижимым образом сюда, в общество крутых затесался и Шнырь, королевский шут, вечно жующий и всегда тянущийся к съестному жадным взглядом.
И, конечно, девицы. Три эффектные красотки с вполне определенным статусом. Смуглая, хлесткая яркоглазая Дайана, затмевавшая прочих двух, имела, как не преминула по бумагам выяснить Имоджин, вдвое более дорогой контракт, чем нерешительная блондинка Молль или огненно-рыжая Карна, у которой по общему мнению не было ни ума, ни стиля, а одно только роскошное, выпиравшее из корсажа тело.
Последних двух Имоджин не принимала в расчет. Они знали свое место и никогда не переходили дорогу ни ей и никому другому из более или менее «чистых». Дружили они только друг с другом, держались позади принцев, часто теряясь в толпе, которая их окружала. Никто против них особенно ничего не имел, хотя за право потешить красивых, веселых и щедрых королевских сыновей дворовые девки готовы были строиться в очередь.
Дайана же, кажется, не понимала ничего. Она осмеливалась встречаться взглядом с самой Имоджин и даже перед Лорелеей не опускала глаз. Место возле правого локтя Олойхора она заняла сразу и прочно, словно никому другому здесь оно не могло принадлежать. Женщины называют таких «змеями», мужчины, лишенные возможностью такими обладать, ненавидят их яростно и расположены обвинять во всех смертных грехах. Как бы то ни было, место за нею осталось, хотя прилюдно Олойхор никак ее не выделял и даже снисходительно посмеивался над ее страстью сопровождать ватагу всегда и всюду. Имоджин слышала от дворовых и горничных, что Дайана, одетая по-мужски, скачет верхом наравне с воинами и даже сопровождает принцев на кабанью охоту, где стоит рядом, можно сказать, в самом опасном месте. Пьет риск.
Истинными чувствами, которые Имоджин испытывала к черноволосой кокотке, были пугливый интерес и некое стыдливое притяжение. В самом деле, если Имоджин лучше всех знала, да и до сих пор помнила пятнадцатилетних мальчишек, каковыми принцы были еще так недавно, то на взрослых двадцатитрехлетних мужчинах, какими они стали сейчас, на всех их привычках, слабостях и особинках Дайана, без сомнения, играла лучше.
Имоджин, разумеется, не могла так просто подойти и заговорить с ней: за обеими наблюдало слишком много глаз. К тому же отнюдь не верилось, что Дайана к ней расположена. Как бы высоко ни взлетела чернявая красавица, она не могла не ощущать себя княгиней на час и не могла не знать, что время ее на исходе. Едва ли в дальнейшей жизни ей удалось бы устроиться лучше, а шансов остаться при женатом принце у нее не было.
Очевидный если не враг, то соперник. И все же Имоджин неизъяснимо тянуло к ней, как к запретному. Особенно же потому, что с некоторых пор горящий взор Олойхора сопровождал ее повсюду, куда бы она ни шла, и пламень этот был того рода, в каком Дайана плясала как саламандра в огне. Имоджин это даже не нравилось, она не чувствовала себя в своей тарелке, словно вступала в игру с незнакомыми правилами.
О физической стороне любви она знала ровно столько, сколько знает хозяйка, имеющая в ведении скотный двор со всеми его обитателями, да разве что еще — из уст горничных, уже приобщенных к взрослой жизни или только мечтающих о ней. Так что ступала она по чужой территории, вдобавок занятой врагом. Взрослые мужчины оставались для нее тайной за семью печатями, а ключик был у Дайаны.
Мужчина — подразумевался Олойхор. Вырос, каким и обещал. Статный, яркий, красивый — глаз не оторвать!
Первое слово было его и последнее — тоже. На тренировочном дворе он по-прежнему брал у брата семь схваток из десяти, а прочие витязи к ним обоим и приблизиться не могли. Ну, разумеется, кроме Циклопа, который давно вырос из подобных забав. О доблестях же иного рода наглядно свидетельствовало стремление такой штучки, как Дайана, держаться его стремени. По лицу видно, она не из тех, кто довольствуется малым.
Нельзя сказать, будто Имоджин вовсе не сталкивалась с принцами в коридорах и на лестницах, хотя сферы, где они обретались, стали со временем слишком уж разными. Дальше «здравствуй — привет!» разговоры у них не шли. Однако в последние месяцы Олойхор попадался на ее пути все чаще, иногда и вовсе неожиданно, и обычные «здравствуй — привет!» наполнялись каким-то непонятным пугающим смыслом, дополненные обжигающими интонациями и пылким взглядом из-под ресниц или в упор. Отрывался от нее с явным сожалением, оглядываясь вслед и долго провожая глазами.
Имоджин не знала, что у него на уме, а потому честно пыталась выбросить из головы очертания его губ, приходившихся ей как раз напротив глаз, если они стояли друг против друга, и не искать непроизвольно его фигуру в толпе, не слышать темного пения крови в висках, когда глядела, как он движется.
Олойхор был прекрасен, как чеканное серебро. Единственное спасение Имоджин находила в своих ежедневных хлопотах с закромами, в регулярных прикидках видов на урожай вместе с подответным ей экономом. Грядку с нарциссами, которую она завела себе «для души», в этом году Имоджин видела только пробегая мимо, угрызаясь совестью, когда замечала, как они сами по себе расцвели и зачахли, и так и стояли, завядшие, среди зелени. Ухмылки и многозначительные кивки, которыми обменивались приближенные девки, приводили ее в бешенство. Будто все они уже сделали за нее ее выбор.
Выбор.
Когда-то давно она полагала, что время, предоставленное ей, бесконечно. Ей вполне хватало принцев в качестве друзей или братьев. Теперь в прежнем статусе ей предстояло оставить лишь одного из них. Другой перешагнет черту и станет для нее совершенно другим человеком. Единственным на всю жизнь. И неизвестно, будет ли то хорошо. Чем дальше, тем невозможнее было не только определить, но даже начать размышлять в этом направлении. И даже накануне, когда важнейшим для нее событием дышал уже, кажется, весь двор, а челядь сбивалась с ног насчет «это туда, а это — сюда!», ее губы все еще постыдно немели, когда наедине с собой Имоджин пыталась выговорить: «Олойхор».
Никто, в самом деле, не ожидал, что накануне собственной свадьбы Имоджин схватится работать по хозяйству.
Однако чтобы справиться с невестинской лихорадкой, она не нашла ничего лучше, чем провести день в кладовых и амбарах, проверяя, не нагадили ли мыши в муку, с видимостью смысла переставляла на полках чуланов банки со специями, перекладывала в окованных сундуках белье и одежду, отдушенные луговыми травами. Лелеяла собственные нерешительность и трусость, пока горничные сбивались с ног, готовя ей на завтра расшитое выходное платье.
И когда день приблизился к своему завершению, позолотев и приготовившись обратиться в фиалковый вечер, оказалось, что спряталась она вполне удачно.
Заминка вышла только одна: чтобы вернуться в девичий терем, следовало миновать двор, где оба принца в окружении неизменной горластой ватаги своими средствами сражались с собственным предсвадебным мандражом. Привычным мужским способом, отчасти в глубине души презираемым Имоджин. Обнаженные по пояс, они опять схватились на мечах.
Кто-то из молодых дружинников топтался и кружил подле, попарно, занятый тем же самым, но в большинстве своем народ за долгий летний день пыл уже поутратил и утомился, ожидая, покуда им разрешат разойтись и приступить к празднованию завтрашних событий. Добрый человек, как известно, за неделю пьян. Похоже, силы оставались только у этих двоих. Судя по себе, Имоджин рискнула предположить, что это играет в их жилах предсвадебный кошмар. Возгласы зрителей подсказали, что на бойцов сделаны ставки, но, как бы там ни было, она собиралась проскользнуть мимо незамеченной.
Ей это почти удалось.
Звон, удар, звук падения, чуть слышное сквозь зубы поминание черта… Единогласный разочарованный вздох: видно, большая половина зрителей рассталась со своими денежками.
— Имодж, постой!
Ну, не бежать же в самом деле. Ойхо, подняв с земли меч, а с бревен-скамеек — тунику, и вытираясь ею на ходу, спешил к ней. Проиграл, кольнула мысль. Из-за нее. Отвлекся. Она знала Олойхора с детства. Проиграть даже ради нее… этим можно пренебречь, но не заметить этого нельзя. Ким в стороне, не глядя на обоих, вытирался и одевался. Все остальные бесстыдно глазели. Лакомый кусок, услышала она. Девка в самом соку. В лучшей поре.
— Ну, — спросила она, — чего?
Сделала шаг назад, чтобы оказаться вне сферы его волнующего запаха, и уперлась спиной в бревенчатую стену. Словно не заметив, а может — не поняв, Олойхор надвинулся вновь.
— Чего тебе? — сдавленно повторила Имоджин. Бежать было некуда.
— Вечеринка сегодня будет, — сказал Ойхо, разглядывая ее лицо ближе, чем ей бы хотелось, и словно только сейчас вспомнив, зачем он за нею погнался. — Вроде как последняя… для одного из нас. Придешь?
— Э-э-э… а куда? И кто еще будет?
— А меня недостаточно? Там, у девчонок. — Ойхо небрежно мотнул головой в сторону одноэтажной бревенчатой постройки, где были комнаты у девиц.
— Право… разве мне туда можно?
— Да ты не бойся. Никто тебя не обидит, и уйдешь, когда пожелаешь. Циклоп будет, ну вот еще Шныря возьмем для смеху. Четверо вас — четверо нас. Э, я так, в шутку сказал.
Невесте не пристало идти на мальчишник. Там пьянство и разврат. Имоджин это знала. Ее хорошо воспитывали. Но ее тянуло туда неудержимое любопытство. Как это все у них? Какой-то, может быть, тайный знак — за или против? Ей завтра придется назвать имя! Если б хватило решимости, Имоджин бы и вовсе сбежала с узелком. От обоих. Олойхор притягивал ее — но и пугал тоже.
Да уж больно далеко Плоские Земли.
Уже совсем скоро ей придется лечь спать не одной.
Эти девушки… они знают — как.
Когда подойдешь и взглянешь в лицо своему страху, кто знает, может, не так он окажется и страшен? Девки все делают этот шаг.

На робкий стук ей отперла рыжая Карна в красном платье с таким вырезом, что туда, коли невзначай оступиться, можно ухнуть с головой. Им не о чем было говорить, рыжая ничему не удивлялась, а потому Имоджин просто прошла мимо нее сквозь сени в тесный зальчик, устроенный в соответствии с представлениями хозяек о месте, где следует принимать гостей.
По бокам от входа тянулись широкие низкие лавки, застланные цветными половичками, с вышитыми крестом подушками. На одной из них, в густой тени, в свободной позе, подтянув колено к подбородку, сидел Циклоп Бийик. Его кубок стоял рядом, на скамье, а неподвижный взгляд погрузился в декольте Карны. Когда Имоджин возникла на пороге, Циклоп перевел глаза на нее, но тяжелое, как камень, выражение лица изменить не удосужился. С какой стати? Здесь она была не на своей земле, а значит, и правил в отношении нее как бы не существовало.
Шнырь ошивался вокруг столов, поднимаясь на цыпочки, чтобы разглядеть расставленные там яства: копченые крылышки, пироги, нарезанные кусками, сложенными в пирамиды, и привозные заморские фрукты, сласти из отжатой, спрессованной и высушенной ягодной мезги, местное золотистое ячменное пиво и разноцветные вина на всякий вкус. Раз или два рука его протянулась, но Карна отогнала его беззлобным шлепком. Знай свое место.
Судя по всему, она была совершенно равнодушна к наличию или отсутствию Имоджин. Остановившись в торце стола, рыжая окинула его придирчивым взглядом. Видно, именно она отвечала здесь за угощение.
Имоджин судорожно вздохнула. Натоплено было слишком жарко, а окна — с бычьим пузырем, а не слюдяные, как в тереме — завешены от комаров. И тяжелый приторный запах неизвестных курений, с непривычки вызвавший у Имоджин головокружение и чуть ли не дурноту. Все как будто ненавязчиво диктовало местные правила игры, располагая избавиться от лишнего надетого.
Во всяком случае, ворота рубах на мужчинах были распахнуты, и никого это, очевидно, не стесняло.
Ким, занявший лавку у стены, противоположной Циклопу, приветствовал Имоджин взмахом руки. Она совсем уже хотела сесть с ним рядом, когда разглядела, что место занято. На скамье, положив голову Киму на колени, раскинулась белобрысая Молль. Платье на ней было нежно-голубое, и, опустившись, рука Кима зарылась в ее локоны, и словно сама по себе принялась перебирать их.
Эта пара забрала в свое распоряжение целую бутыль с вином, и, как показалось Имоджин, оба были уже более чем пьяны. Сцена эта больно ее кольнула. Олойхор не показывался. Никому не нужная, она сделала осторожный шажок к дверям.
— О! — услышала она голос, низкий и даже хриплый. — Дорогая гостья. Здравствуй. Проходи.
Дальнюю стену зальчика прорезали три полукруглые двери в три частные комнатки, как сообразила Имоджин, для уединения. В конце концов, где-то же должны эти особы отдыхать даже друг от друга. Все три проема были завешены кисеей и изнутри подсвечены. Дайана стояла на пороге средней, и при виде нее Имоджин сделала несколько невольных шагов в обратном направлении.
На смуглой диве был лишь прозрачный платок, обернутый вкруг бедер, а корсаж… Только встав вплотную, Имоджин смогла определить, что все изысканные узоры белоснежных кружев, похожие на изморозь на окне или на художественный орнамент дорогого кованого клинка, просто нарисованы на бронзовой коже. Смоляную кудрявую гриву Дайана пустила по плечам и спине. Назвать ее одетой язык не поворачивался. И в то же время лицо этого порока было изумительно прекрасно. Столь же величественно она вошла бы, облаченная лишь в гирлянды цветов. Впрочем — а кто сказал, что не входила?
И времени, и фантазии у нее было ой сколько! Олойхор… всегда получает лучшее.
— Кого бы ты ни выбрала, — сказала Дайана, — ты заберешь отсюда половину жизни. Или всю жизнь.
— Мне это тоже, — Имоджин сглотнула, — предписано сверху.
— Это достойный путь. — Дайана не то кашлянула, не то поперхнулась смешком. — И достаточно приятный к тому же. Такая, как ты, верно, не станет замужем скучать?
— Соскучишься тут. — Имоджин вспомнились все сегодняшние мешки и банки. А ведь пойдут еще дети! Да-а!
— И что же? Приговор уже вынесен? В смысле — выбор уже сделан?
Вкрадчивость и жара. Имоджин посмотрела прямо в расширенные зрачки Дайаны. Непохоже, чтоб та была хоть сколько-нибудь пьяна.
— Я должна назвать имя только завтра, — ответила она. — В присутствии официальных лиц. Если они каким-то образом узнают раньше, я лишу их маленького сюрприза. Из них не так-то легко выбрать, верно?
— Тут тебе никто не подскажет. — Красавица смотрела мимо нее. — Разве что попробуй обоих, пока есть время. Не то гляди, ошибешься на всю оставшуюся жизнь.
— То есть? — не поняла Имоджин.
Смуглянка отвела взгляд, усмехнувшись одними губами. Взор ее сделался мрачным, а пальцами она тронула кисею.
— Гляди, — сказала она. — Твое право.
И чуть наклонила голову. Имоджин однако поостереглась воспринять это как поклон.
— Почему мне кажется, будто кто-то просил выяснить это для него? Или Олойхор только приказывает?
Дайана продолжала усмехаться, все так же глядя в упор.
Имоджин не пила вина, но от духоты голова у нее пошла кругом… или же тут в огонь были брошены запретные травки. Ей казалось, что вокруг стоит гул и визг, и непонятно, какую долю этого шума составлял ток крови в ее собственных висках. Еще краем глаза она успела углядеть, как Молль за руку протащила за свою занавеску упирающегося Кима, а после уже поспешила выйти на двор.
Терем громоздился перед ней — несколько шагов всего. В крохотных окошках, прорезанных в бревенчатых стенах одно над другим, всюду горели огни. Имоджин схватилась руками за голову и зажмурилась. Оказаться бы сейчас не здесь, а посреди огромной, зеленой плоской равнины, в кругу стоячих камней, куда водил ее отец.
Давным-давно, и видно оттуда было далеко-далеко во все стороны. До самого моря. Камни завертелись хороводом, и такая ясность и покой…
За спиной у нее хлопнула дверь, сбив ее с мысли и не позволив даже мысленно достигнуть желанной земли.
Олойхор в распахнутом жилете, белея в темноте сорочкой, догнал ее, перепрыгнув на бегу подвернувшуюся скамью.
— Ты уже ушла? Что… она тебе сказала?
Имоджин в панике попятилась. Она его там не видела. Где он ждал? За занавеской… в комнате Дайаны?
— Если она вякнула что-нибудь не то, завтра же уйдет отсюда. Пешком. Босиком!
Против воли она улыбнулась, что, видимо, и было его целью, Ойхо есть Ойхо, даже спустя восемь лет. Возбужденный и убедительный. Как все они, слегка пьяный на самых законных основаниях.
Как оказалось, зря она утратила бдительность. В следующую секунду ее впечатали спиной в бревна, и Олойхор впился ей в губы и держал ее так, пока она не перестала вырываться, практически покоренная или, может быть, обессилевшая перед его напором. Тело его сквозь ткань казалось просто раскаленным.
— Вот так! — сказал он ликующим шепотом. — Я хотел это сделать и сделал. Я хотел, чтоб ты знала это до завтра. Это может быть нашим, Имоджин. Ты и я.
— До завтра, — промычала она невнятно, отодвигаясь и нашаривая спиной дверь. — Спокойной… э-э-э… ночи.
Вот ужас-то! Какое развлечение для воротной стражи!

2. Выбери меня!

Ритуальный этикет предписывал невесте предстать перед собранием последней. Проще умереть, чем пережить это время. К счастью, Имоджин не пришлось ничего делать самой: спозаранку ее покои наполнились толпой полузнакомых королевских родственниц, решительно присвоивших себе бразды. Имоджин оставалось только покорно поворачиваться в руках их расторопных прислужниц. Ее вымыли прямо в спальне, не позволив спуститься в дворовую баню, ополоснули в семи ароматных водах и вытерли новым льняным полотенцем, специально для этого дня сотканным и расшитым вперемежку петухами и солнцами. К слову, Имоджин предпочитала старое белье, просто потому, что оно мягче и не так царапается.
От нее требовалось только стоять, опустив руки. Казалось, ей бесконечно долго расчесывали волосы, вплетая в них зеленые ленты. На голову вместо ежедневной повязки невесты, которую она носила с малых лет, надели маленькую ажурную шапочку, сплетенную из тонкого шнура и украшенную цветами. Тяжелые золотые височные кольца сегодня тоже символизировали полуденное солнце. Словом, к моменту, когда настало время облачаться в платье, Имоджин уже вполне созрела, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. Одним решительным ударом.
Все свое приданое Имоджин сшила и вышила сама под руководством Агари, но подвенечное платье ей готовили девки, в страшной от нее тайне. Его внесли на вытянутых руках, и если ждали восторгов и ахов, то невеста всех разочаровала. То есть, если бы то была не ее свадьба, она вполне отдала бы должное их трудам. Сейчас же Имоджин едва видела, что на нее надевают. Пусть спасибо скажут, что зубами не стучит.
И все же оно было великолепно. Сплошная вышивка по самому тонкому белому полотну: причудливые переплетения трав, сгущающиеся на вороте, у запястий и по подолу в неразличимый глазу запутанный узор. Даже если бы Имоджин в приступе вредности кинулась проверять, едва ли она нашла бы хоть узелок с изнанки. Агарь-то скорее всего проверяла. Талию подхватили поясом, зеленым, с тканой золотом вязью. На ноги вместо привычных сандалий из ремешков или чуней, в каких, в зависимости от времени года, Имоджин круглый день крутилась по двору и закромам, ей выдали настоящие башмачки, полностью закрытые, и со шнуровкой. Жаркие.
Будет вселенская беда, коли на невесту пылинка сядет.
Утешало, впрочем, что всего и дороги — двор перейти, от терема семьи к общему, где Клаус и Лорелея своею властью могли кого угодно объявить мужем и женой, коли за скреплением уз приходили к ним, а не к богам.
И оставалось надеяться, что отныне не каждый день эти лица будут расплываться в идиотских улыбках. Все, кто только сумел остаться сегодня в тереме, кажется, специально столпились в коридорах и на крутых узких лестничках, чтобы столкнуться нос к носу с ней и с сопровождающей ее процессией. Имоджин в который раз поклялась себе, что в первый и последний раз она — главное действующее лицо этого балагана.
Эта мысль, как и все прочие, посетила ее ненадолго, тут же исчезнув под гнетом ответственности, страха сделать выбор «неправильный» или не такой, какой от нее ждут. Да и вообще сегодня был не самый ее удачный день.
Достаточно сказать, что она чувствовала себя полной дурой, такой круглой, что впору катить. Слова, которыми обменивались окружающие, отскакивали от ее сознания, как от стенки горох, образы похожи были на тени за кисеей. Она не смогла бы определить, кто берет ее за руку!
А вы еще хотите, чтобы она сделала выбор!
Хвала богам, старым и новому, сам момент выбора Клаус и Лорелея обставили приватно. В зал, где все ее ожидали, Имоджин вошла в сопровождении одной лишь Агари. Настроение у няньки было мрачное и торжественное. Казалось даже, будто это она задает всему тон. Имоджин не видела выражения ее лица, но ей чудилось, что за ее левым плечом шествует по меньшей мере дюжина трубачей, исполняющих гимн.
Главные места согласно протоколу — два кресла на возвышении в дальнем от входа конце зала — занимали, естественно, Клаус и Лорелея. На бледном лице королевы цвели яркие пятна румянца. Словно это она выходила тут замуж. Будь Имоджин чуть-чуть более в себе, она бы непременно сообразила, что ни разу не видела королеву более взволнованной.
Солнце лилось в полукруглые окошки, прорезанные в боковых стенах зала. В это время года, в августе, здесь не топили. Обычно Имоджин посещала зал собраний, когда он бывал полон людей, и сегодня он показался ей намного просторнее. Пустые лавки вдоль стен тянулись как дороги. На них порознь, у двух разных стен, в одиночестве сидели соискатели, тоже одетые в лучшее, что у них было: шитые серебром туники черного шелка и черные же рубахи с узкими рукавами. Имоджин могла и не поднимать взгляда: она и так лучше всех в зале знала содержимое их сундуков их официальные требования к одежде принцев.
Стоило ей перешагнуть порог, как молодые люди поднялись на ноги. Справа стоял Олойхор, и жар, источаемый им, вполне мог заменить жар печи, когда Имоджин прошла мимо, чтобы остановиться перед царственной четой. Его желания были недвусмысленны, как шаровая молния. Ким, напротив, стоял чрезвычайно бледный, явно норовя незаметно прислониться к стене. Судя по тому, каким она видела его накануне — да еще после ее ухода он, видимо, догонялся! — чудно было вообще ожидать от него сегодня способности сохранять равновесие.
У входа застыл молчаливый Циклоп Бийик, и безопасность, и почетный караул в единственном лице. Вчера на вечеринке у девок он выпил, надо полагать, не меньше Кима, однако этому никогда ничего не делалось.
Да вот еще плаксивый Шнырь с его невнятным белесым личиком как-то проскользнул за господами. Больше не допустили никого, только птаха беззаботно чирикала на подоконнике.
Клаус поднялся налоги. Все напряглись.
— Речей произносить не будем, — сказал он. — Поскольку все свои и все знают, зачем мы здесь. Я уже пятнадцать лет считаю Имоджин дочкой, так что и дальше с моей стороны она разницы не почувствует. Ну разве что, — он улыбнулся, — я стану любить ее еще больше, когда мне позволят подержать внука. Определи счастливчика, Имоджин. Я бы умер от зависти, — добавил он, добродушно усмехаясь, — если бы не был женат на лучшей женщине в мире.
Имоджин глядела прямо на Лорелею и верила с трудом. Она бы самого Клауса, может, выбрала, кабы кому-то здесь был нужен скандал. Обязанности эти она уже тащит, а у королевы вид не слишком веселый.
И вот все замолчали. И ждут.
Левую лопатку Имоджин словно обожгло. Должно быть, там встал Олойхор. Она побоялась повернуть голову, чтобы убедиться наверняка. Тогда Ким должен оказаться справа. Из соображений симметрии, как при ней однажды давным-давно выразился отец. Неподвижное лицо Лорелеи прямо перед собой Имоджин истолковала как неприязненное.
«Я сделала выбор! Или нет? Давно или только что? Или… а вдруг неправильно?!» Имоджин открыла рот, и стало еще тише. В самую пору грому ударить. При попытке издать звук Имоджин закашлялась. Королева поглядела на нее так, словно она нарочно тянет время и набивает себе цену. Опустив голову, Имоджин незаметно вытерла губы и пробормотала имя.
— Я не расслышал, — сказал Клаус. — Извини.
Имоджин взяла себя в руки, подняла на него глаза и внятно повторила:
— Киммель… — И тут же все испортила: — …если он не против.
Она все еще не осмеливалась обернуться, а потому протянула руку направо и чуть назад. Рука дрожала.
— Он не против, — ответил король с донельзя довольным видом.
У Лорелеи же, наоборот, лицо было такое, словно Имоджин не оправдала самых ее сокровенных чаяний.
Что даже в этот волнующий момент показалось Имоджин странным: ни для кого из челяди и домочадцев не было секретом, что королева именно Олойхора провожает пристальным взглядом и что она вовсе не жалует Имоджин. Чего ж она на самом деле для него хочет?
Рука Кима, до странности прохладная, осторожно взяла ее руку. Имоджин бросила быстрый взгляд в ту сторону, чтобы убедиться: на пальцах, сомкнувшихся на ее руке, легкий пушок был золотистым. Не черным. Мелькнувшее видение было некстати. Вспомнилась эта рука, рассеянно погруженная во вчерашние белобрысые кудри.
Невидная тихая Молль. Имоджин даже головой мотнула.
— Нет! Это неправильно! Она ошиблась! — Звонкий тенор Олойхора сорвался на фальцет. Имоджин испуганно обернулась, как раз чтобы увидеть, как Циклоп Бийик остановил обойденного выбором принца, схватив его сзади за локти. Ничего личного, но даже стальной капкан не мог быть эффективнее. Однако рта принцу Циклоп не заткнул. К сожалению, потому что Имоджин не любила, когда на нее брызгали слюной.
Ее удивило одно: как до сих пор она могла сомневаться!
Дома у отца среди прочих странных сокровищ хранилась бронзовая труба с выпуклыми стеклами, которая приближала предметы, если смотреть сквозь нее. Среди игрушек Имоджин более всего любила эту. Сказать по правде, она надеялась, что та, если договориться с ней по-хорошему, покажет ей стеклянные острова… Ну, острова ей не показались, видно, блуждали в далеких краях, или же вовсе были досужей выдумкой. А вот землю в туманной дали за проливом, белобокую, похожую на гребень всплывающего дракона, она рассмотрела в подробностях, волнующих сердце, и даже сейчас могла по памяти набросать береговую линию вплоть до последней складочки.
Так вот сейчас ей казалось, будто она смотрит на Олойхора в такую трубу, но только с другого ее конца.
Пусть другие делят между собой серебро, ее пригоршни полны золотом.
Она несмело оглянулась через другое плечо. Какой красивый, молчаливый и строгий стоял рядом Ким! Хотя выглядел он, честно говоря, ничуть не менее ошеломленным, чем она сама.
— Твой выбор, Имоджин, разумеется, личный, — произнес Клаус. — Но позволь мне полюбопытствовать, почему ты решила, что Киммель будет лучшим королем?
— Что? — одновременно вырвалось у двоих. Олойхор в руках Циклопа неожиданно успокоился и стоял весь внимание. Однако хватка начальника стражи не ослабла: он был привычен ко всяким уловкам.
— Королем? — переспросила и Имоджин, которую это известие застало врасплох. — Я хотела как лучше только для себя. Ну, понимаете… у меня же будут дети, их надо кормить и защищать, воспитывать правильным примером… И потом, я же состарюсь когда-то… Думаю, Киммель справится с этим. Я на всю жизнь, не только на сейчас…
Не объяснять же ему, в самом деле, про веснушки на шее, которую она обнимала.
— Что и требовалось доказать, — вздохнул Клаус. Вид у него, впрочем, был удовлетворенный.
— Понятно, — донеслось с места, где стоял Олойхор. — К ее выбору пришито королевство. Едва ли, в самом деле, стоило затевать сыр-бор с девицей и ее выбором, если иметь в виду только девицу и ее выбор, каким бы лакомым кусочком ни была она сама по себе. Дурацкий ритуал, в котором я, надеюсь, больше не задействован?
Он стряхнул с себя руки Циклопа, и начальник стражи отступил в сторону. Они пьют вместе, вспомнила Имоджин.
— Никого не поздравляю, — издевательски поклонился молодым обойденный принц. Голос у него был сухой и презрительный и звонко отдавался в тишине. — А тебе, братец, и вовсе не завидую. Ты их не удержишь. Ни девку — она не про таких, как ты. Ни корону. На ушах повиснет.
Дверь за ним с грохотом затворилась. Оставшиеся в молчании дослушали, как с той стороны его сапоги простучали по лестнице. Взгляд, которым обменялись Клаус и Лорелея, остался Имоджин совершенно неясен. Но, в общем, королева никогда не играла в жизни Имоджин заметной роли, не следовало принимать ее в расчет и сейчас.
— Что и требовалось доказать, — повторил Клаус с непонятной горечью в голосе. — Ну ладно, повернемся лицом к жизни. Властью, данной мне Силами, о которых я берусь судить лишь в меру моего разумения, объявляю вас принадлежащими друг другу. С оглашением покамест подождем. — Он оглядел присутствующих, как бы призывая их к молчанию. — Вам нужно, вероятно, переговорить друг с другом и научиться друг подле друга… просто быть. Понимать. Я предлагаю вам на какое-то время уехать, чтобы не вариться в местном бульоне. Вы еще успеете побыть главными фигурами в празднике напоказ. Киммель помнит — куда.
Юноша молча кивнул. Имоджин с изумлением обнаружила, что продолжает держаться за его руку, хотя официальная часть этого вроде бы не требовала.
— Лошади и вещи, какие понадобятся, готовы. Имоджин, если желает, может пойти переодеться.
Клаус встал, и все, кроме сидящей Лорелеи, попятились. Ритуал был завершен. Имя наследника — названо.
Искоса поглядывая на профиль шагавшего рядом Кима, Имоджин почему-то не переставала думать о Молль. В ленивом жесте, которым ее с сегодняшнего дня муж перебирал чужие кудри, было что-то устоявшееся. Что не переставало ее тревожить.

3. Утешительная чара

… если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло…
Народная мудрость

— Я должен думать о продолжении рода, — вымолвил Клаус, оставаясь с Лорелеей наедине в их частных покоях и садясь против нее. Вид у него был усталый. — Я должен испытывать гордость и радость. Но я думаю о злобе, зависти и смерти.
— Ты сам выбрал, какую чару тебе пить, — откликнулась королева. — О продолжении рода станут сегодня думать счастливые молодые. А ты думай о том, что заслужил. Я поступила честно по отношению к тебе и ни единым словом не предупредила Олойхора об условиях этой игры. Если бы он знал заранее, уверена, так или иначе он добился бы иного выбора. Послушай меня. Оставь это. Пусть мальчики разберутся между собой. Ойхо… остынет.
Клаус покачал головой.
— Никто не заставлял его произносить те последние слова. Мне было больно их слышать, хотя я и ждал их. Я не желал бы, чтобы таким образом подчеркивалась моя несчастная правота.
— Он сказал их сгоряча. Ты не знаешь, что сказал бы ты на его месте. Отойди в сторону.
— Не могу.
Тяжелым взглядом Клаус уставился в крышку стола.
Темнело, и было непривычно тихо.
— Я люблю Кима, — сказал король. — Я не могу бросить его наедине с Олойхором, который для него как противник слишком силен. Герой и воин, говорила ты. Лидер. Вожак. Если я оставлю все как есть, Олойхор убьет Кима, силой возьмет его женщину и узурпирует трон.
— Значит, победит сильный.
— Мы не дикари! — Клаус вскинул на нее сверкающий взор, но поник. — Нет. Мы дикари, если не находим иного выхода из этого круга. Разве не было ясно задолго до того, как Имоджин спустила эту тетиву, что Олойхор не потерпит, если брат его будет обладать чем-то, самому ему недоступным?
— Это не мешает править, — возразила Лорелея. — Подобные свойства правителя приносят стране славу.
— Но едва ли — процветание.
— Твое решение неизменно?
— Пусть мальчик наслаждается жизнью и молодой женой. Выбор сделан по любви, ты заметила? А я это сделаю для него. Достаточно ли добродетельным был я всю мою жизнь, чтобы искупить то, что мне придется сделать?
Он поставил локти на стол и стиснул голову руками.
Он хотел говорить с женой, как с подругой, спрашивать у нее совета, делиться сомнениями, искать поддержки.
А вместо того обрел в ее лице внутренний голос, подвергающий сомнению или опровергающий все, что он считал в жизни правильным.
— Достаточно, — успокоила его жена. — Ты был лучшим королем, какого могла пожелать себе страна. Может быть, ты мог бы позволить себе быть чуточку худшим? Ты знаешь, о чем я.
Лорелея поднялась, прошелестев мимо него к буфету, раскрыла резные створки. Последний луч, вонзившись в окно, сверкнул на перстне ее руки.
— Тебе нужно выпить, — сказала она. — И я с тобой. В конце концов, в семье свадьба.
Сперва она налила ему в чеканный серебряный кубок, затем плеснула себе. Клаус провожал глазами все ее движения, как будто они были наполнены смыслом, неся в себе нечто еще. Никогда прежде он не видел, чтобы Лорелея пила вино. Она поднесла кубок к губам, улыбнулась поверх него и пригубила первая.
Клаус поклялся бы, что видел в ее взгляде ту любовь, которую утратил двадцать три года назад.

Пили сегодня и в другом месте, но только совсем подругому: отчаянно и без единого доброго слова. Пили не во здравие, а откровенно злобно вдребезги напивались, теряя здравомыслие и даже сам рассудок. Олойхор сидел в кресле, придвинутом во главу стола, поставив ногу в сапоге на высокую скамейку, и опрокидывал в себя кубок за кубком, не глядя уже — что пьет: сладкий ли мед, заморское ли вино или же дымную горькую брагу-самогонку. Тот, кто не пил с ним, был его врагом.
Карна, чью скамеечку бесцеремонно заняла нога господина, сидела прямо на полу, прислонившись виском к подлокотнику. Взгляд ее уже остановился, веки были полуприкрыты, уголки полного рта опустились вниз. Локоны развились, и волосы лились с одного плеча сплошной яркой гривой. Кубок ее опрокинулся, и платье лежало краем в натекшей луже.
Молль, выряженная почему-то в черное платье, напротив, расхаживала по задымленной комнате взад и вперед, не замечая углов и одним только счастьем их минуя. Кубок она держала в руках, иногда вспоминая о его содержимом, в прочее же время раздражительно барабаня по его звонкой стенке отросшими и непристойно накрашенными ногтями, обличающими в ней предосудительную праздность. Вид у нее был полупомешанный.
Циклоп сидел в отдалении, как чужой, и пил молча.
Сегодня никто от него и слова не дождался, да и не в его то было обычае. Подробности девки узнали от Шныря, который, пользуясь неразберихой, получил неограниченный доступ к съестному и один был тут счастлив. Он, вероятно, от души выдумал бы для них еще какую-нибудь трагедию, только чтобы хозяйки вовсе перестали следить за тем, что у них тут накрыто.
В себе оставалась только Дайана. То ли черноглазая ухитрялась обманывать пьяную бдительность Олойхора, то ли умела пить. Во всяком случае, если бы кто взялся со стороны проследить за всеми шестью участниками сцены, догадался бы, что она все держит в своей руке и под своим доглядом. Она недаром была, кем была, и не была бы собой, коли не желала бы стать еще большим.
Олойхор потянулся в кресле, забрасывая руки за голову, и она тут же оказалась рядом. Пальцы ее легли ему на шею и впились, разминая затекшие мышцы.
— Ты всегда все знаешь, — сказал Олойхор. — Что в нем есть такое, чего нет у меня?
— Осмелюсь предположить, господин, ничего такого, — прошелестел в ответ ее призрачный голос. — Просто этой перепуганной маленькой девственнице вас показалось слишком много. У нее более скромные запросы.
Олойхор повернул голову, чтобы увидеть ее глаза. Темные, как у лошади, с таким же ярким белком, с такой же таинственной выразительностью, какая не разбери поймешь что выражает. Потому что сама девка нипочем ведь не скажет. Протянув руку, он взял на ладонь прядь ее мелким бесом вьющихся волос. Здесь Дайана носила их распущенными, словно намекая на возможные вольности. Ха! Хотел бы Олойхор посмотреть на того, кто сунется к ней с этими самыми вольностями, не будучи поощрен! Уж настолько-то он ее знал.
Она стояла и молча, ожидая, смотрела на него. Внезапным брезгливым движением Олойхор отбросил с ладони смоляную прядь. Имоджин никогда не позволила бы ему касаться своих волос так… по-хозяйски.
— На что сдалась вам эта племенная телка, господин? — понизив голос, спросила Дайана. — Женщины, предназначенные вести хозяйство и рожать детей, интересны только пока ломаешь их сопротивление. Но всегда — недолго.
Олойхор в упор смотрел на нее. Ему всегда казалось, что Дайана издевается над ним, когда утверждает, будто бы ей для общения с ним нужны слова.
— При ком, — наконец спросил он, — ты была до меня? Мне давно хотелось узнать.
— Когда-нибудь, под настроение, спросите меня об этом снова. — Дайана долго посмотрела на него, сверкнула зубами и ловко отодвинулась, так что он не успел ухватить ее даже за подол. Был для этого слишком пьян, наверное. — Перекупить меня оказалось дорого.
— Ким ее даже не хотел, — глубокомысленно заявил он. — Ну, не так, чтобы явно.
— Значит, оба получили, что заслужили, — из безопасного отдаления откликнулась Дайана. — Можно найти и красивее, и родовитее.
И за другую не придется соперничать с братом. Это повисло в воздухе, даже не будучи произнесено вслух.
— Может, и нашел бы, — сказал Олойхор упрямо, споря с духами. — А только к ее подолу отец с матерью пришили королевство. Этот кусок не только сладкий, но и… большой! Самый стоящий приз из всех, за какие может сражаться мужчина. И я ухитрился это продуть!
Карна, поведя вокруг мутным взором, сделала губами «пофф!», словно выражая свое презрение к королевству размером с поросячий пятачок вместе со всеми его мрачными тайнами, проблемами престолонаследия и дворцовыми интригами. На свете много мест, где требуется острый меч и голова на плечах. Найдутся и папины дочки, и свободные троны. Но…
— Это меняет дело, — согласилась Дайана своим тягучим медленным голосом, звучащим, кажется, под самой крышкой черепа принца, как его собственные мысли. Она не стесняясь пользовалась им, когда была нужда заставить мужчину поступить по ее разумению. Насколько подсказывал ей опыт, здесь Олойхор ничем против других не отличался. — Это уже причина для огорчения. Я бы даже сказала — для гнева. Такие вещи мужчина не должен уступать добровольно. Разве что бросить, когда опостылеют.
На ее глазах Олойхор явно погружался в эту мысль.
Дайана только дернулась, когда Молль этаким нетопырем метнулась мимо. На щеках блондинки горели пятна, как от пощечин, пряди волос, свисая вниз, загибались вокруг лица под подбородком, и из кубка, который она держала в руках, девушка прихлебывала не глядя.
— Что мне стоило залететь от рыжего?! — воскликнула она, ломая руки и проливая при этом вино. — Была б мать королевского бастарда! Нет, я вечно ставлю не на того…
Она осеклась. Видимо, была хоть и пьяна, но не настолько.
— …не на того петуха? — ласково дополнил ее Олойхор. — Ну что ж, я и сам на себя ставил. Так что твой досадный проигрыш в моих глазах — достойное проявление верноподданнических чувств. Иди сюда, малышка. Будем плакаться вместе.
Молль со вздохом опустилась на пол подле кресла Олойхора, с другой стороны от Карны, и подставила голову под его руку. Когда раздался стук в дверь, все вздрогнули, словно ожидали штурма. Повинуясь знаку господина, Циклоп поднялся и отворил дверь.
На пороге стояла горничная, девка из челяди, с лентой в косе и перепуганными круглыми глазами. Должно быть, не каждый день приходилось ей бегать с поручениями в обитель греха. Выросшая в дверном проеме фигура Циклопа ничуть ее не успокоила, и девка заслонилась от него подносом с чеканным кубком, украшенным по ободу зелеными хризолитами.
— Его величество, — пискнула она, — посылает принцу Олойхору утешительную чару.
Каждый, кто сталкивался с Циклопом Бийиком лицом к лицу даже по самому невинному делу, мечтал уйти невредимым. Девке это позволили, хоть и не без внутренней борьбы: Циклоп решал, не стоит ли запустить королевским утешением в лицо посланнице и будет ли Олойхор этим доволен. И не полетит ли эта увесистая, по виду серебряная посуда в его собственную физиономию, если он осмелится передать ее по назначению. В конце концов он решил, что не его дело — вставать меж королями и принцами. А от летящего предмета можно и увернуться. Не беда. Едва ли мертвецки пьяный Олойхор способен прицелиться.
— Вот, — сказал он, водружая кубок на стол. — Из королевских рук. Утешительная чара. Может, значит чего? Не силен я в придворных ритуалах.
Олойхор недоуменно переморгнул.
— Он полагает, я нуждаюсь в утешениях? Или, может, у нас не хватает выпивки? Мне, скорее, нужна компания, в которой я могу выматериться от души. Есть те, кто нуждается в утешении побольше моего!
Он посмотрел вниз, где сидела как в воду опущенная Молль.
— На! — сунул он ей королевский кубок. — Утешься, милая. Выпей, наплюй и забудь. Какие твои годы. Я тебя еще замуж выдам.
Молль поднесла вино к губам и осушила кубок с безразличным остановившимся взором. Точнее будет сказать, она его не допила, повалившись на пол боком, и серебряный кубок, повторив ее движение, опрокинулся тоже, разлив свое содержимое на половики и половицы.
Только он в отличие от девушки покатился, перевернувшись несколько раз.
— Все! — разочарованно произнес Олойхор. — Первая жертва вечеринки. Она всегда была слабее прочих. Циклоп, будь другом, отнеси ее в спальню. Не ровен час, блевать начнет.
Циклоп нагнулся над телом, Дайана, предупредительно поднявшись, придержала перед ним занавеску.
— Она мертва.
— Ч…то? — именно так оно и прозвучало в устах Олойхора.
— Мертва, как полено! — повысил голос Циклоп Бийик. — Не пьяна в стельку, в доску, в хлам… Она не дышит. И жила не бьется.
Дайана, широко шагая, запалила свечи.
— Клади ее сюда, — ткнула она пальцем в лавку. Откуда ни возьмись, в ее пальцах появилось перо. Положенное на голубоватые губы Молль, оно не трепыхнулось.
Олойхор протрезвел в один момент, словно его водой окатили.
— Утешительная чара! — пробормотал он. — Хорошенькое утешение, а? Они прислали это — мне!
— Они? — переспросила Дайана.
— Кто может безнаказанно прикрыться именем моего отца? Да еще в таком деле?
— Что-то мне с трудом видится Ким, берущийся себя обезопасить.
— На него непохоже, — согласился Олойхор. — Хотя едва ли мы знаем, какие черти гнездятся в тихом омуте у моего вечно второго братца. Шнырь, поди сюда!
Уродец поспешил предстать пред мутны очи господина.
— Ты узнаешь, чья рука наполнила этот кубок. Только тихо. Циклоп! Пойдешь следом. Прежде чем вытрясти душу из исполнителя, ты узнаешь, кто отдал приказ. С ним ты ничего делать не станешь. Придешь и скажешь мне. Девка эта… что кубок принесла…
— Ланка вроде ее имя, — проскрежетал Циклоп.
— Она наш след. Ну а после… проследить, чтоб не болтала.
Циклоп коротко кивнул и вместе со Шнырем покинул дом девиц. Фитили потрескивали над телом мертвой Молль. Карна как будто вовсе ничего не заметила.
— Кто бы это ни был, — сказала Дайана, — яд мгновенный, не причиняющий мучений достать трудно, и стоит он дорого. Думай, твое высочество. Кто тебя не любит?
Олойхор застыл едва ли не с открытым ртом.
— Дальше Кима мысли не идут, — признался он. — Но Ким… занят сейчас, да и ни к чему ему. Он сейчас… гм… на коне.
— Чем быстрее ты станешь думать, тем в большей безопасности окажешься.
Условный стук прервал этот короткий напряженный разговор. В приоткрытые двери быстро прошли бледный трясущийся Шнырь и совершенно невозмутимый Циклоп Бийик.
— Цепочка вышла коротка, — молвил последний, толчком отправляя Шныря через порог и заботливо притворяя двери. — Кубок Ланке в руки дала Агарь. Нянька получила позволение короля, но исполнила бы его и по собственному почину, ответив перед законом, когда бы власть потребовала того. Мне все это… непонятно, но вы можете располагать мною… ваше высочество.
По недоуменному выражению лица Олойхора ясно было, что он тщится сообразить, каким образом ему удалось вызвать у Агари столь исступленную ненависть. Ну, косу ей поджег один раз да напугал ночью на лестнице… так ведь там он не один был… Еще одна… бесчестная… несправедливость!
— Ланка? — спросил он.
— Будет молчать.
— Агарь?
— Вреда уже не причинит.
— Ясно, — сказал Олойхор. — Похоже, по счастливой случайности мы разоблачили заговор. Я не могу, разумеется, встать и прямо вот так заявиться к королю за объяснениями. Раз предполагается, что я — труп. На пороге его спальни стража может предпринять еще попытку.
— У тебя еще есть обязательства? — спросила Дайана из темноты.
— Только перед вами, — ухмыльнулся Олойхор. — За верность платят.
— Тогда ты можешь пойти и взять себе и королевство, и бабу для полноты удовольствия. С Циклопом, — Дайана повернулась и заглянула в глаза их карманному чудовищу, — это будет нетрудно.

4. Гнездо…

Никогда не доверяй тому, кто целуясь не закрывает глаз.
Народная женская мудрость

Переночевали на постоялом дворе. И хотя все формальные ритуалы были соблюдены, и к Киму ее определенным образом тянуло, все же после всех дневных перипетий, истерик, а потом — долгой дороги в седле Имоджин была рада двум отдельным комнатам. Постоялый двор — не место для уединения королевской четы. К тому же, очевидно, Ким вез ее в какое-то вполне определенное место. Так что когда она, поблагодарив, отправлялась к себе, Ким как-то не очень решительно тронул ее за рукав.
— Все будет, — сказал он тихонько, — когда ты скажешь. Я тебя торопить не стану.
На том и покончили на сегодня. Сказать по правде, Имоджин безмерно счастлива была уже от одного того, что ей второй день не придется как угорелой носиться по хозяйству, распоряжаясь, подсчитывая и делая пометки на кусках бересты, пришпиленных к косякам в амбарах и чуланах, где хранилось разнообразное имущество. В общем, она вполне представляла себе, что это значит — быть здесь женой.
Эти бересты и пометки на них снились ей всю ночь, пока она не проснулась, обнаружив, что солнце уже вовсю сквозит через щели мансарды, где ей отвели комнатку. Разоспалась! Еще несколько минут Имоджин полежала, закрыв глаза и пытаясь восстановить смысл всех этих локтей и фунтов и почему ей непременно надо сложить их друг с другом. Потом обнаружилось, что в комнате она не одна.
— Ты знаешь, что складываешь ладошки под щекой?
Ким, исполняя обещание, дальше порога не шел. И вообще он заглянул только сказать, что завтрак ждет и пора бы отправляться. Имоджин даже была разочарована, когда, выпалив все это, он поспешил исчезнуть. Вероятно, для него тоже было той еще неожиданностью в одночасье оказаться женатым.
В качестве маленькой мести она заставила его подождать, пока умывалась, причесывалась, одевалась к выходу. Оказалось, что дальше они пойдут пешком. Лошадей Киммель уговорился до возвращения оставить на хозяйской конюшне. За завтраком, проходившим наедине, неловко молчали. Положение, немыслимое еще позавчера. А когда Ким забросил за плечо одну объемистую сумку, а в руку взял другую, столь же увесистую кладь и выпрямился со всем этим так, словно ноша вообще ничего не весила, Имоджин решилась.
— Ким, это то самое место, о котором я подумала?
Он кивнул. Ее позабавило выражение его лица, несчастное оттого, что опять придется объяснять, уговаривать, доказывать.
— Тут недалеко, — только и сказал он.
— Я тоже могу что-нибудь понести, — свеликодушничала Имоджин.
Ким помотал головой.
— Если уж я не могу отвезти тебя туда, то, во всяком случае, на себе тебе ничего переть не придется. Я сказал. Я еще и тебя дотащу, если понадобится.
— Ну почему ты все время хвастаешь?!
— Хвастаю? Да ничуть! Ты разве забыла?
Имоджин расхохоталась от души.
— Нет, — сказала она. — Не забыла. Ты сам во всем виноват. Мне понравилось. Таскать тебе теперь меня на руках… или на шее… долго.
— Так я разве против?
С постоялого двора они вышли через заднюю калитку, чтобы заведомо остаться незамеченными для любых посторонних глаз. Тропы, ясное дело, не было. Зато была… роса! И кукушка отсчитывала им удары сердца.
Ким задрал голову вверх.
— Кукушка-кукушка, сколько мне жить?
Ответом ему было нежданно наступившее молчание.
Сердца екнули у обоих, усилием воли разочарованный Ким скроил презрительную мину: кто, мол, в делах этого рода доверяет лесной птице, и вообще, не очень-то и хотелось, и надо ж было сморозить вслух такую глупость…
Тут, словно спохватившись, пестрая тварь разразилась целым водопадом своих запоздалых «ку-ку», одарив Кима их доброй сотней, как будто желала возместить ему первую свою незадачу.
— Перелетала, должно быть, — утешила его Имоджин. — Занята была. Или блоху искала в перьях.
— Помню, — произнес Ким, ступая сзади, — ты босая, подол у тебя в росе до самых коленок. И шею тянешь. Лицо испуганное.
Березы стояли вокруг, как столбы, подпирая небо.
— Ким, — спросила Имоджин, легко шагая впереди, — я хочу тебя спросить… именно теперь, когда ни над тобой, ни надо мной не довлеют высокие чины… даже если тебе они папа с мамой… — Она намеренно употребила слова, какими отца и мать называют дети, чтобы сохранить меж собой и Кимом оттенок шутки, а придется — так и спрятаться за него.
— Ну?
Она усмехнулась: дыхание у него явно потяжелело.
— Ты в самом деле хочешь меня в жены?
Она остановилась и обернулась, потому что шаги у нее за спиной смолкли. Ким медленно опустил наземь ручную кладь.
— Имодж, — сказал он беспомощно, — ты издеваешься? Ты представляешь себе желания парня, которому такая девушка, как ты, оказала честь… вроде этой?
— И что же это за желания?
— Найти уединенное местечко, — ответил он, тщетно пытаясь удержать на месте уголки губ. — Запереть дверь покрепче…
— А девушка при этом — с какой стороны двери? — поспешила уточнить Имоджин.
Ким поперхнулся, проиграв схватку с собственным чувством юмора, и Имоджин охотно его поддержала.
— Имоджин, — важно сказал Ким, безбожно ее передразнивая, — я тоже хочу тебя спросить… именно теперь, когда ты не отбиваешься ни от чьих назойливых притязаний…
Она невольно вздрогнула.
— …ты в самом деле хочешь меня в мужья? Выбор, который тебе предоставили, в общем, невелик.
— Ну, у меня в сравнении с вами хоть какой-то выбор был, — ответила Имоджин серьезно. — Меня, конечно, смущало, что я для тебя как будто… что ты меня совсем не…
— Ойхо за тобою волочился так искренне и агрессивно… Я полагал, против него у меня и шансов нет. Девушкам он нравится сильно. Имодж, ты понимаешь, я мужчина, и способен управлять своими желаниями… ну, до некоторой степени… однако если бы я дал тебе понять, что хочу… что люблю, — поправился он, нахмурившись, — а ты бы выбрала другого, мне было бы трудно остаться другом моему брату.
— Так, может, хотя бы поцелуемся?
Они оба сделали несколько осторожных шагов друг к другу, одна рука Кима обвилась вокруг ее талии, другая бережно придержала затылок. Ее собственные руки естественным образом вспорхнули ему на шею. Спустя несколько ударов сердца Имоджин осторожно приоткрыла один восторженно-испуганный глаз… успокоившись, что Ким честно зажмурился, в полном удовлетворении закрыла его снова… на все время, пока Ким не пошатнулся, теряя равновесие.
— Чертова… сумка! — пробормотал он, делая движение избавиться от поклажи.
— Эй! — окликнула его Имоджин, переводя дух. — Твое… уединенное местечко… далеко еще? Я имею в виду — трава тут сырая. Я хотела сказать — еще!
На этот раз сумки все-таки перевесили, Имоджин с веселым воплем успела отскочить, а Киму, чтобы подняться на ноги, пришлось-таки выпутываться из ремня.
— Это всегда так бывает? — спросила она. — Или это только ты так целуешься?
— Ну, — скромно сказал Ким, — я старался. Имодж, чтоб ты знала… ты — мед.
— Ты — мое солнце, Ким, — ответила она из безопасного отдаления.
После небольшой неразберихи с отряхиванием Ким перенавьючился, и пара продолжила свой путь.
— Что еще ты хочешь узнать? Спрашивай.
С его стороны предложить такое было неосторожно.
Имоджин на правах хозяйки знала совершенно точно, сколько у него обуви, штанов и рубашек и что он ест на завтрак, обед и ужин. Ей, правда, не терпелось выяснить, что такое Ким-мужчина, но с этим они, кажется, уговорились чуточку подождать.
— Расскажи мне о Молль, — предложила она, намеренно пригасив свой озорной эротический настрой.
В его присутствии за спиной образовался островок недовольства.
— Ну, или не рассказывай, — согласилась Имоджин, даже на свой собственный взгляд довольно фальшиво.
— У нас с ней было соглашение, — неохотно сказал Ким. — Что она со мной, и ни с кем больше. До того, как мы… договорились, с ней произошло несчастье. В общем, если бы она не смогла дальше, то теряла контракт. Так что Ойхо уступил ее мне. Как бы насовсем. Это всех устроило.
— Она разве его вещь?
— А ты разве недостаточно знаешь Ойхо? Самой-то тебе что в нем не показалось?
— А… ну, это не интимное. С тобой я могу разговаривать, а его пришлось бы только слушать.
— И все?
— Ну, — она кокетливо оглянулась через плечо. — Еще мне нравятся веснушки. Но… это же не была фикция?
Она не оборачивалась, задавая этот, в сущности, никчемный вопрос, но и так поняла, что Ким нахмурился.
— Во-первых, если бы Ойхо разглядел фикцию, он немедленно аннулировал бы все соглашение, причем самым унизительным образом… для нас обоих. А во-вторых, мы были приятны друг другу… надеюсь.
— Она любила тебя?
— Молль — девушка практичная, — непонятно ответил Ким, и Имоджин сообразила, что тему пора закрывать.
Голодный лес, границу которого они вскоре переступили, в этот раз не произвел на Имоджин слишком уж тягостное впечатление. Ким вел ее уверенно, рыжая голова его даже в глухом влажном сумраке мелькала впереди как пламя. Но если тот обычный прозрачный березовый лес сам стелился под ноги, то этот, казалось, делал все, чтобы затруднить путешествие. Ветки цеплялись за волосы и за подол, ноги спотыкались о вывернутые корни — ей-богу, не было его тут, только что прямо сюда глядела. И хотя этот их путь был куда короче, чем тот, устала Имоджин несравненно больше. Она едва дышала, когда Ким, несколько раз за время дороги тревожно на нее оглянувшись, вывел ее наконец к рубленому охотничьему домику, как она поняла, в самой сердцевине Голодного леса.
Домик выглядел ничего себе, аккуратненький, в самый раз для двоих. Вполне уединенный — даже более того, если всерьез рассматривать Кимовы детские россказни. И дверь запирается на ключ, который Ким уверенной рукой нашарил под половицей крылечка. Толкнул дверь, шагнул вовнутрь, пригнувшись под низковатой для него притолокой. Имоджин молча ждала, стоя рядом с узлами. Сколько бы правды ни было в тех страшных байках, ни на охоту, ни на огород здесь рассчитывать не приходилось. Все пришлось нести с собой. Почему бы и нет. Верит же сама она в стеклянные острова!
Ким, видимо, наскоро оглядевшись внутри, вновь показался на крыльце.
— Милости прошу, хозяйка.
Переводя дыхание, словно это она тащила сюда все эти сумки, Имоджин поднялась по ступенькам. Вот она, эта дверь, и этот ключ. Ким следом внес вещи и стоял рядом, пока она осматривалась.
Ничего особенного. Прямо с порога общая комната, надвое разгороженная печью. Направо кухонька, налево — зальчик с лавками по всем стенам, обращенными к камину. Камин — игрушка избалованных бездельников, что могут позволить себе часами неподвижно глазеть на открытый огонь. В покоях Лорелеи был камин. «Вот стану королевой, — мстительно подумала Имоджин, — рожу сына, женю его, и пусть невестка носится как угорелая, сбиваясь с ног. Я только в окно буду смотреть. А то и вовсе не вставать с постели».
Поднявшись из зальчика по лесенке с перилами, Имоджин на втором этаже обнаружила, во-первых, ту самую кровать, откуда можно было не вылезать. Ну, на первый раз, скажем, неделю. Просторная и пустая спальня с широкой кроватью, поперек которой, свернутые в тюки и перетянутые ремнями, лежали меховые одеяла.
Имоджин раскрыла снабженное мощными ставнями окно, пустив в комнату рассеянный лесом свет. Ким маялся у двери, и на лице его читалось легкое сомнение в отношении собственного желания «хватать-тащить-опрокидывать». Имоджин, неловко поднырнув ему под локоть, смущенно улыбнулась.
— Я бы хотела прежде узнать, какие тут приняты меры безопасности,
Пока он соображал, с чего начать, Имоджин беглым взглядом окинула невзрачный чулан без окон с длинными полками от стены до стены и снизу доверху до самого потолка. Совершенно пустое хранилище «всякого хлама».
Должно быть, закладывался в изначальную схему королевской охотничьей дачи. Ага, охотничьей, как же. Тут и муравей не проползет. Место королевского уединения. Ничего, кроме как… э-э… спать, тут явно не предполагалось.
Ничего такого, к чему бы она не привыкла. И никого, кто бы мельтешил тут и лыбился, в лицо или вослед, все едино.
— Построен этот домишко, — начал Ким из-за ее спины, — из бревен, взятых тут же. От первой до последней доски. Таким образом, чтобы оберегать королевскую зависимость. Здесь мы… за кого заплачено… практически бессмертны. Здесь залечиваются наши раны и восстанавливаются наши силы. Лучшего места, — он снова на нее покосился, — не придумаешь.
— А почему тогда мне тут так… неплохо?
— Так они же срублены. — Ким постучал пальцем по стене, отозвавшейся звоном хорошо просушенного дерева. — Мертвые. А мертвое не может брать. Только отдавать. Ты не бойся, Имодж. Не на тебе первой в нашем роду проверено. Еще я слыхал, будто предки строили сами. Своими руками. Так что ничьей жизнью здесь не заплачено. Сказать по правде, руки чешутся пристроить сюда конюшню… сообразно правилам. Но не в этот раз.
— Взять бы да настроить из этого дерева домов, да поселить сюда людей. Был бы добрый город вместо злого леса, — вполголоса предложила Имоджин.
Ким пожал плечами.
— Лес это ведь не только деревья. Лес — это все вместе. Трава, земля, переплетение корней, подземная ала га… И добр он был бы только к тем, за кого плачено. На ночь мы окна закроем. И во двор без крайней необходимости лучше не выходить. Ночью — ни в коем случае. Вот. Если тебе надоест… поедем еще куда-нибудь.
Голос у него был виноватый.
— Нет, — отозвалась Имоджин из-за низенькой дверки, прорезанной в стене кухни. Там она все-таки обнаружила сюрприз, поразивший ее воображение. Еще стоя снаружи, она обратила внимание, что задней стенкой строение примыкает к холму. К. невысокой земляной груде, тут и там выступающей скальными ребрами и щедро усыпанной рыжей прошлогодней хвоей. Оказалось, что домик был не пристроен, а буквально врезан в скалу. В этой второй комнатке, как раз и оказавшейся внутри холма, стояла посредине огромная бронзовая чаша.
И широкая каменная скамья рядом. Над чашей нависали трубы из обожженной глины с бронзовыми зелеными драконами вместо кранов.
— Это что-то вместо бани, да?
Если бы отец не рассказал ей про обычаи римлян, ни за что бы не догадалась.
— Там, внутри скалы, бьет горячий источник, — пояснил Ким, заглядывая в «баню» через ее плечо. — Топить не надо.
Имоджин облизнулась. Банный обычай она любила всегда, а попробовать, вот так…
— Прямо сейчас, если хочешь, — предложил Ким, словно читая ее мысли. — Я подожду.
Ее лицо ответило — «о да!». Его рука протянулась, чтобы показать, как пользоваться краном, и столкнулась с ее рукой.
— Я там. — Ким кивнул в сторону зальчика-прихожей и ретировался с поспешностью, выдавшей с головой всю игру его воображения. Имоджин затворила за ним дверь и потратила несколько секунд, размышляя, действительно ли надо наложить щеколду. Ф-фу, ерунда какая! Она решительно заперлась и пустила воду в звонкую чашу. Среди ее вещей, прихваченных в дорогу, был секретный узелок, а в нем — шелковое платье без рукавов глубокого цвета красного вина. Под которое — эта мысль дразнила и волновала — можно вовсе ничего не надевать, и волосы к нему оставить распущенными. Вот сейчас она выйдет отсюда, разогретая, размякнув телом, постелет постель…
В самом деле, уже находясь в ванной, она обнаружила, что в доме дышится много легче, чем даже на крыльце.
Ким, оставшись в одиночестве, расшнуровал сумку с едой, вытянул оттуда кусок хлеба и яблоко и присел. Агарь всегда бранила его за страсть перекусывать на бегу, всухомятку, но, видимо, недостаток этот был из тех, что исправляется могилой. Расслабившись и позволив мыслям течь, как им хотелось, и, к слову, будучи не слишком удивлен принятым ими направлением, Ким вздрогнул и не сразу даже распознал в обрушившемся на него грохоте стук в запертую дверь. Зато он узнал голос.
— Ступай прочь, братец, — сказал он громко, подходя к двери. — Эта победа за мной, а остальное обсудим дома. Здесь ты лишний.
Наружная дверь дачи рассчитана была на уединение пары, но, как оказалось, далеко не на штурм, и распахнулась от пинка. «Третий лишний» вломился в горницу, а с ним до черта еще более лишних. Две бабы — без удивления Киммель отметил отсутствие Молль, Циклоп и Шнырь, последний явно не в своей тарелке. Все, кроме принца, выглядели измученными. Что и следовало ожидать.
— Где она? — рявкнул Олойхор.

5. …и змеи

Ким не ответил, глядя на мечи на поясах рослых мужчин. Было вопиющим нарушением неписаного кодекса Семьи, во-первых, тащить сюда посторонних, а во-вторых, входить в Голодный лес с оружием агрессии, к числу которого мечи, несомненно, причислялись. Обороняться здесь было не от кого, а напасть — только на другого такого же. Что и предосудительно, и подсудно.
Шнырь, послушный кивку господина, мигом обежач весь невеликий домик и доложился:
— Особы нет нигде. Только вот… эта дверь. Заперта, сир.
Глаза и ноздри Олойхора расширились. Ким мысленно застонал от отчаяния.
— Моей жене, — он невольно подчеркнул эти слова, — сейчас никто не нужен. Уходи. И знаешь что… выпей рассолу. После переговорим.
— Убери его с дороги, Циклоп! — гаркнул Олойхор, сам устремляясь к заветной дверке. Киммель ринулся наперерез, но против него был боец неравного ранга. Циклопу потребовалось меньше, чем вдох, чтобы схватить принца сзади за оба локтя и завернуть их вверх, вздернув Кима на импровизированной человеческой дыбе. Шипя и извиваясь от боли, Ким попытался лягнуть обидчика каблуком в колено или ударить в лицо затылком, но против королевского коннетабля это были слишком мелкие пакости. Лишь чуть прищурившись, Циклоп дернул его локти выше и впечатал его, совершенно беспомощного, лицом в бревенчатую стенку. В то же самое время Олойхор снес дверь в «ванную», оттуда донесся пронзительный женский крик, грохот переворачиваемой большой металлической чаши, следом в открытые двери выплеснулся водяной вал и появился принц, волочащий за волосы и за руки — чтобы не царапалась — совершенно нагую Имоджин.
Ким сделал для нее единственное, что только мог, — зажмурился. Остальные погрузились в короткое созерцательное молчание. На некоторое время о своих обязанностях не забывал только Циклоп Бийик. К сожалению.
Кто-то из женщин с той стороны сомкнутых век присвистнул.
— Кому, кому — только одному! — произнес насмешливый голос Дайаны. — Сии врата ведут на трон? А если взглянуть непредвзято, моя калитка выглядит в точности так же.
— А они ведь еще не… — с ноткой удивления сказала Карна, взглядом указывая на зажмуренные глаза Кима. — Ей-богу…
— Правда? — Голос Олойхора был полон непередаваемого удовлетворения. — Как это рыцарственно. Как это похоже на Кима. Ну, ты, — боль в суставах, напряженных в критической точке, после которой наступает вывих, достигла предела, — это правда? Потому что если брак не осуществлен, и это можно доказать…
— Ты выбрал неправильное место, — прохрипел его брат. — Тут ты все равно ничего мне не сделаешь.
— С тобой — нет, — весело согласился Олойхор. — А вот с ней — сколько угодно.
— Существует множество способов заставить женщину дать тебе удовольствие, — назидательно произнесла Дайана. — Включая плеть и нож.
Глаза Кима поневоле распахнулись, что вызвало заливистый хохот трех глоток, к которому присоединилось угодливое хихиканье Шныря и верноподданническое молчание исполнявшего свои приказы Циклопа. Никто, разумеется, и не собирался резать Имоджин, которая успокоилась и стояла выпрямившись.
— Ты краше всех, — сказал ей Ким поверх всех разделяющих их голов. — Я вижу только свет.
— Я тебя люблю, — ответила она и заработала пощечину.
— Ты ошибаешься, — почти ласково сказал ей Олойхор. — Именно это я и приехал тебе объяснить. Ты сделала неправильный выбор.
— До сих пор ты каждым словом подтверждаешь мою правоту.
Олойхор шумно вдохнул и выдохнул.
— Дайана! — позвал он. — Ну-ка, ты!
Из всей компании Дайана была одета и причесана тщательнее всех, и сейчас она шагнула вперед так высокомерно и лениво, словно готовилась преподать урок.

— Ким, разумеется, славное и доброе существо. Ким никогда не убьет котенка. Ким в своем присутствии никому не позволит убить котенка. Известие о смерти котенка добавит Киму седых волос. Котята этим пользуются. Котятам выгодно, что такие есть, но должны ли они любить его за это? Котята — странные существа. А женщины — еще страннее. Ким из тех, что торопятся грудью закрыть малого и беззащитного. Таких быстро и походя убивают и совершенно спокойно делают с малыми и беззащитными все то, что с ними обычно делают. Тебя унижают и даже бьют, а он… ничего не может сделать. Мы даже заставили его смотреть.
— Все, что ты считаешь лучшим, я с чувством глубокого удовлетворения оставлю тебе.
— Я — настоящая шлюха, — гордо сказала Дайана. — Я сделаю все, что велит мне мой господин. Если он желает тебя, он тебя получит, счастливая монетка. Если он пожелает твоей смерти, я вырежу тебе матку и пущу муравьев в рану.
— Вы сейчас ее будете, сир? — пискнул из-под ног Шнырь. — Как именно вы ее хотите? Орлом или решкой?
— Слышишь, ты? Я могу прямо сейчас попользовать ее со всех сторон, а потом передать дальше, по очереди.
— Готова поверить, что на пять минут это тебя займет, — ответила Имоджин, хотя последняя реплика адресовалась не ей. — А дальше что?
— Имодж! — не выдержал Ким. — Пожалуйста, прекрати. Нет никакой необходимости заслонять меня собой!
— Несчастная Молль умерла из-за тебя, — упрекнула его Дайана.
— Отравилась, — поддержал ее Олойхор, обменявшись взглядом со своей фавориткой. — Не вынесла, бедняжка, что значила для тебя так мало.
— Не верю, — отчаянно бросил Ким. — Я достаточно хорошо ее знал. Молль не отравилась из-за кого бы там ни было.
Не отводя тяжелого взгляда от Имоджин, непостижимым образом стоявшей королевой среди этого срама, Олойхор пожевал губы.
— Дайте ей что-нибудь, — наконец приказал он. — Да-да, с себя снимете, если велю. Я все еще собираюсь на ней жениться. Как только она в лицо папе с мамой скажет, что в первый раз ошибочка вышла. Независимые бабки подтвердят, что она нетронута.
— Я могла бы предложить провезти ее по городу именно в таком виде, — протянула Дайана монотонно. — Так сказать, в воспитательных целях. Но последнее слово в этом вопросе принадлежит вам, сир. Неужели вам неинтересно, на что она способна, если держать нож у его горла? Если вам так уж важна ее девственность, так у нее ведь и рот есть.
— Мне всегда было интересно, на что способна ты, — промолвил Олойхор, не обращая внимания на заявление брата, что, дескать, его горлу ничего не сделается.
Дайана притворно потупилась.
— Вы всегда можете меня испытать.
— Ладно, все! — оборвал ее Олойхор. — Берите ее и поехали. Не сидеть же тут до ночи.
— С этим — что? — в первый раз раскрыл рот Циклоп Бийик, подбородком — руки заняты! — указывая на Кима и лучше других ощушая, как непроизвольно напряглись его мышцы.
— Да что хочешь! Все равно ничего серьезного ты ему сделать не сможешь.
Изуродованное лицо Циклопа выразило вежливое недоумение. Всю жизнь то, что он делал, имело самые серьезные последствия, неудач на этом поприще он не знал.
И в ту же секунду он резко задрал правый локоть Кима к самому основанию черепа.
Левый Киму удалось спасти только потому, что от боли он развернулся таким судорожным рывком, что Циклоп не мог ни предугадать его, ни тем более предотвратить, и угодил левым плечом в стену, которая не позволила стронуть кость из сустава. Зато он сполна поплатился правым. Циклоп выпустил его и, не давая очухаться, ударом ноги свалил на пол. Начальник королевской стражи знал все человеческие болевые точки и не стеснялся использовать их самым унизительным образом. Боль вспыхнула таким ярким ослепительным шаром, что испуганный возглас Имоджин и ее рывок из сдерживающих рук лишь скользнули по краешку сознания.
— А ну-ка еще разик, — произнес совсем рядом злорадный голос Олойхора. — Потому что на нее это, похоже, действует.
«Разик» Циклопа Бийика вышиб из Кима дух и заставил лишиться сознания. Поэтому даже в распахнутую дверь он не увидел понурых лошадей — придурок, ты потащил сюда лошадей! — стоявших, широко расставив все четыре ноги, как это делают больные и ослабевшие животные.
Боль же и привела Кима в чувство. Быстрее, чем самые заботливые хлопоты. Чистым усилием воли собирая себя со струганого пола, он таки уперся взглядом в широко раскрытую дверь. Отметил про себя, что потихоньку собирается вечер.
Плечо.. «Это всего лишь боль, — ехидно сказал он сам себе. — Попробуй на себе». Уже привычно стиснув зубы, он ощупал левой рукой распухший сустав — не впервой вправлять кости, правда, не себе. В детстве редкий год обходился без вывихнутой конечности. Приготовился, что будет больнее, сжал и отрывисто дернул, вызвав в мозгу еще одну ослепительную вспышку, и вновь обнаружил себя стоящим на коленях, с лбом, упертым в бревенчатую стену. Перевел дух и снова, пошатываясь, вышел на крыльцо. Распухший сустав, бывший до того обжигающе горячим и тяжелым, словно мешок муки, теперь как будто гладили прохладные пальцы. Боль утекала, как вода, и он уже снова мог шевелить рукой. Лес честно исполнял свою часть договора. Киммель верил в легенду свято, хотя до сих пор ему не выпадало случая проверить ее на своей шкуре.
Но это значило, что договор действует и в другую сторону. Они ушли в лес, и они при лошадях. Голодный лес ни за что не упустит такую массу годной к потреблению жизненной силы. Лес сконцентрирует на группе Олойхора все помыслы… если можно назвать помыслами нити чувств, пронизывающих его весь, как целое, состоящее из бесчисленного множества частей. Впрочем, именно сейчас Киму было наплевать, как это у него называется. Лес обладал возможностью кружить. Морочил путника, водя его кругами до полной темноты, а там… те, кто вырывался отсюда, никогда уже не приходили в полный разум, а большинство пропадали начисто и навсегда. Потому что никто никогда не находил в Голодном лесу ни трупов, ни даже обглоданных костей.
Но с тем, за кого заплачено кровью, Лес не осмеливался шутить. Олойхор имеет здесь все те же привилегии, что и он сам. У них все поровну. Значит, Лес поведет их кратчайшим путем, пробуя по дороге, что можно с них взять. И если они не успеют дотемна, к жилым местам выйдет один.Олойхор. Лошади — их оставляли в лесу на привязи, пока Олойхорова кодла веселилась в защищенном домике, — падут первыми. Если только Олойхор не пожалеет своей крови, чтобы заклясть лошадей. В самом крайнем случае Ким сыграл бы именно так. Он вспомнил, как восемь лет назад тормошил цепенеющую Имоджин, заставляя ее говорить и поминать богов, под властью которых она была рождена, в надежде удержать ее, не дать ей провалиться в эту голодную черную прорву.
Он без всякого сожаления скормил бы прорве всю эту кодлу, однако даже если бы Олойхор оказался настолько беззаботен и глуп, у него все равно на руках оставалась заложница, которой Киммель ни при каком раскладе пожертвовать не мог.
Вот если бы отыскался шанс оставить Олойхора наедине с Имоджин! Почему-то казалось, что с ним одним Имоджин бы управилась. Но для того надо, чтобы она как минимум равна была ему по силе крови. А это можно устроить.
Ким уперся лбом и кулаками в стену, стараясь превозмочь застилающий глаза кровавый туман. Чувства оскорбленного мужчины вопили, требуя броситься вдогонку как можно скорее. Пешком? И нарваться при этом на Циклопа Бийика, который, даже будучи при смерти, опаснее, чем Ким когда-либо надеялся стать? Даже, допустим, если в лесу, на собственной территории удастся справиться с Циклопом Бийиком — Циклоп ведь тоже только человек? — не будет ли для Имоджин слишком поздно? А странный уговор, превращавший его самого в нечто иное — большее? — чем человек, нашептывал на ухо, что он может помочь Имоджин другим способом.
Потому что унижение и боль — прости, Имоджин! — это всего лишь унижение и боль. Одну смерть ничем не исправить. К тому же Ким уверен был, что Олойхор и сам не представляет, что ему сейчас делать и куда деть Имоджин, когда он вывезет ее из леса в людные места. И как предъявит ее королю. Как детские выходки Ойхо, так и его злодейства по-прежнему носили на себе отпечаток непродуманности. Для него было куда выгоднее — Ким мрачно усмехнулся — обосноваться в этом домике самому, вместе с его теневым двором. Потому что Олойхор — при всем уважении к царственной крови — не из тех, кто сам для себя носит воду и колет дрова.
Ким проверил остроту ножа на пальце. Потом вернулся в дом и занялся делами, на первый взгляд никак не подобающими молодому мужу, у которого буквально из объятий вырвали любимую жену. Из узла с едой он достал бутылку с вином, откупорил и отнес в спальню, где раскатал на ложе один из свитков с одеялами. Обойдемся без бокалов. Н-да, не для такого случая он ее припасал. Имоджин, он уверен, в жизни не пробовала вина.
Поневоле скрипнул зубами. В самом деле, он ведь уже представлял, как упруго она выгнется в его руках… Тушка птицы отправилась в котелок с водой, огонь под ним он тоже развел поспешно и вынужден был оставить без пригляда. Там, наверху, Ким выложил и порвал на полосы несколько тонких полотенец и несколько полос, скатав, сунул в карман. Туда же отправилась длинная крепкая щепка, удовлетворившая его своим видом. Выпрямившись, Ким перевел дух, словно в воду готовился прыгать. Потом вышел в дверь, которую не стал запирать, и направился в лес.

Сладок кус недоедала!
Сами-Знаете-Кто

Организм пробуждался, выводимый из состояния дремы щекочущим рецепторы ощущением близости пищи.
Развиваясь в условиях недостатка всего, он казался мертвым, но то было лишь тяжелое забытье, своего рода кома, сон, полный мрачных сновидений. Но чуткий к биению жизни.
Вот и сейчас, ощущая в пределах своей досягаемости плотную компактную группу существ, источников тепла и крови, лес тянулся к ним всеми веточками, всеми усиками, всеми самыми крохотными корешками. Все связи, объединяющие его сущность в единое целое, оживились и напряглись, как будто дразнящий запах коснулся невидимых ноздрей. Лес взалкал, так как был и рецептором и пищеварительной системой одновременно. В верховьях его поднялся шум, который кто попроще мог бы принять за ветер. На самом же деле то был зов, обещавший трапезу всему организму, от могучей черной ели до самой чахлой былинки. Всем, по какой бы крохе ни досталось.
Правда, пиршество пришлось урезать, когда внутри себя лес ощутил присутствие симбионта, явно нуждавшегося в подпитке. Организму достанется меньше, но лес не огорчился. Симбионт принимал, а лес отдавал с одинаковым чувством справедливости установленного порядка, изменить который не могла ни та, ни другая сторона. К тому же в этот раз симбионту нужно было немного. Соединить и укрепить порванные сосуды, рассосать в тканях гематомы, нарастить поврежденный суставный хрящ.
Приведя его в порядок, сделав даже лучше, чем было, лес вновь устремил свои помыслы и рецепторы к пище, которая досадным образом ускользала. Ее уводил другой симбионт, полностью идентичный первому.
Никогда не следует оставлять без внимания перемещения симбионтов внутри организма. Рецепторы леса чувствовали в крови, наполняющей их жилы, неизъяснимую прелесть. Сила их крови была вожделенным лакомством, к которому лес не смел прикоснуться, не будучи приглашен. В каком-то смысле эта кровь была родственна ему самому. Больше, чем просто пища. Это было то, что делало его живым. И это была их плата за симбиоз.
Симбионт шел, а лес вокруг него ожидал в напряженном молчании. Человек остановился на поляне, поросшей папоротниками ему в пояс. Взял в руку нож и закатал рукав. Лес застыл, как перед вдохом. Как силен был этот аромат, притягательный, как для нас притягателен запах копчености с дымком. Если бы у него был хвост, Лес бы им вилял.
— Я вношу плату крови за женщину по имени Ках-Имажинель, — внятно произнес человек.
Лес разбежался по ниточкам-нервам, вибрацией разнесся по самым темным и дальним своим уголкам.
Существо, готовое откликнуться на это имя, внутренне согласное признать его своим, обнаружилось на самом выходе, измученное, выжатое почти досуха, но еще живое. Придется все возвратить. Такова цена. Но за эту цену лес согласен был и на большее.
Кровь брызнула на папоротник, совершенно черная в свете луны. И папоротники тут же расцвели серебряными цветами, полыхавшими, как лампы, собственным светом, и увядавшими, не оставляя семян. Ведь всем известно, что папоротник размножается спорами, вызревающими на стороне листьев, обращенной к земле.
Рядом с жизненной силой тех эта была словно вино в сравнении с водой. Лес тянул ее бесконечными глотками, внутренне напрягаясь в ожидании, когда перекроется ток. Он окружил человека стеной расслабляющей безмятежности, волнами покоя… в надежде, что он опустится наземь. Тогда он не сможет встать. Лес готов был заключить договор на что угодно всего лишь за еще один глоток из этой божественной чаши.
Человек, однако, остался на ногах, хотя и сделался бледен, и оперся спиной о подвернувшийся ствол. О, как завидовали все прочие стволы этому, удостоенному особенной милости!
— Нет! — сказал человек посиневшими губами. — Цену жизни я платить пока не намерен. Да и права не имею. Ты и так получил вдвое против того, что взял за меня. Она имеет теперь в твоих пределах все те же права, что куплены для меня. Помни.
Всею своею массой лес колыхнулся в разочарованном вздохе, когда человек перехватил запястье жгутом и затянул его щепкой. Цветы папоротника еще некоторое время мерцали ему в спину, когда, пошатываясь и тяжко опираясь на палку, человек уходил прочь.

6. Сама она тоже кое-что может

На проезжую дорогу выбрались уже в совершенных потьмах, измученные, растерзанные, чуть ли не полупереваренные. Пешком. Олойхор погонял немилосердно, на него огрызались, не забывая прибавлять протокольное «сир». Шнырь и Карна, тащившиеся позади, тихонько, но вслух жаловались в пространство — или в спину Олойхору — на усталость и сбитые ноги. В пространство, а не друг дружке, потому что Карна никогда не снисходила до прямого обращения к шуту, а он бы и вовсе себе этого не позволил по причине робости натуры. Шнырь боялся, что над ним станут смеяться, готов был, кажется, на все, чтобы этого не случилось, а коли уж происходило, то втягивал голову в плечи в тщетной попытке уйти в несуществующий панцирь. Впрочем, сейчас для жалости Имоджин был слегка неподходящий момент. Ясное дело, Олойхоровы женщины сроду не били ног пехом, пяточки у них были розовые, гладкие, какими Имоджин похвастать не могла. И сейчас это было явным преимуществом.
Ее по-прежнему вели меж Циклопом Бийиком и самим Олойхором, не отпускавшим руки с ее волос. Помышлять о побеге не приходилось. Чем бы ей ни грозила эта безумная и бессмысленная выходка обойденного выбором принца, сейчас разумнее всего было его держаться. Потому что — Лес. Нехотя, он все же расступался перед принцем. Имоджин ни разу до сих пор не видела Циклопа в столь ужасающем состоянии. Он едва передвигал ноги, спотыкаясь, и изредка рычал сквозь стиснутые зубы. Дайана шла впереди, запрокинув голову к небу и нащупывая дорогу ногами. Ее шатало. Менее других, как в приступе просветления заметила Имоджин, пострадал Шнырь. Самый маленький и слабый. Доведись схватиться, Имоджин управилась бы с ним, как с ребенком. Циклоп же, напротив, был среди них самым крутым. Можно было задуматься также, почему первыми пали лошади.
Ни малейших признаков страха Имоджин не испытывала. Она знала Олойхора практически на протяжении всей своей жизни. Его недостатки она могла бы перечислить по пальцам, ни на секунду не запнувшись. Все эти несусветные угрозы, все эти глупые гадости, которые он изрыгал вслух, казались ей всего лишь свидетельствами его расстройства и гнева. Как же так, он — и обойден?! Циклопа — а он как раз внушал ей суеверный ужас — Олойхор держал на поводке. Женщины без дозволения принца не пикнут. К тому же Олойхору крепко достанется от короля, когда Клаус узнает о его безобразной выходке, а скрывать ее долго (и выходку, и саму Имоджин) принц не сможет. Достаточно оклематься Киму! А это произойдет быстро, если в его байках о лесе есть хоть толика правды. Головы он брату не проломит, но в морду красавчик Олойхор получит знатно. Все, что происходило до сих пор, квалифицировалось не более чем как хулиганство, и чувства вызывало соответствующие: досаду и гнев. Не страх, и уж тем более не парализующий ужас, связанные в сознании со словом «преступление». Ей, возможно, и льстило, что братья так из-за нее схлестнулись, но сама она при том оказалась стороной страдающей. В первую ночь получить вместо Кима, опьяненного ее близостью и оказанной ему честью, ошарашенного, растерянного, милого, — Олойхора, мрачно торжествующего над ее телом с мыслью, что вот так оно и должно быть. Брр! Я те покажу торжество. Впрочем, в ближайшем будущем и того можно было не опасаться: ее девственность служила Олойхору поводом для признания ее брака недействительным. Уж если он не набросился на нее сразу, значит, продержится сколько-то еще. Сколько времени потребуется Киму?
И все-таки при мысли о Киме ей за ворот словно спускали кусок льда. Олойхор явно радовался боли, которую по его приказу причинял брату Циклоп Бийик. Возможно, считал ее равноценным воздаянием за свою боль. Да пошел он… со своей болью! Воображение, сосредоточившись на Киме, нарисовало его так, как Имоджин видела его в последний раз: распростертым на полу, с неестественно вывернутой рукой. Лица было не разглядеть, однако на полу, где он при падении ударился головой, натекла струйка темной крови. Ей следовало быть там. Разве найдутся для Кима руки нежнее и бережнее ее собственных? Ох и отольется же этому второму его боль!
И все же ночное возвращение на королевский двор напомнило ей другое, первое, восьмилетней давности, правда, скорее как жутковатая пародия. Точно так же среди ночи были распахнуты ворота, и мелькали за ними факельные огни. Если суматоха каким-то образом связана с ними, то это по меньшей мере странно. Принцы совершеннолетние и могут идти куда и когда захотят и брать с собой кого угодно. А Кима вообще долго еще не хватятся.
Уже подходя ближе, Олойхор притормозил своих.
— Я отвлеку, если возникнут вопросы. А вы тем временем тащите ее к себе. В твою, Дайана, комнату.
— О! — сказала Дайана. — Значит, ты дозволяешь мне занять ее место?
— Носи шапку по себе, — огрызнулся принц, видимо, на пределе своего терпения. — Мне только до времени нужно ее запереть, покуда что-нибудь придумаю. А ты знай свое место. Она при любом раскладе получается королева. Ты поживешь с Карной.
Дайана наклонилась и из-за кожаного ремешка, оплетающего ее бедро под юбками, извлекла острый ножик. Судя по выражениям лиц, он был неожиданностью даже для Олойхора.
— Я бы предложила ей пожить с Молль, — сказала она. — Если ты и впрямь желаешь ее объездить. Но твое слово — закон. Пикнешь, — это уже в сторону Имоджин, — не убью, ясное дело, но порежу.
— Не посмеешь, — бросила Имоджин, глядя на Олойхора, который ей не ответил.
— Почему же? — усмехнулась черноокая. — Нам ведь нужно представить тебя жертвой ложного выбора. Предположим, рыжий оказался неприятным парнем, любителем побаловаться острым в постели. Мы тебя, считай, спасли, рискуя жизнью. Да и на теле Молль сыщутся доказательства.
Имоджин против воли передернуло.
— Я не стану подтверждать этот бред!
— С чего ты взяла, будто это бред? Молль там еще. — Дайана подбородком указала в сторону пристройки. — Можешь ее осмотреть. В последние несколько лет — я присягну! — она бывала с одним только Кимом.
— Такая же присяга, — прошептала Имоджин, — как та, в которой ты подтвердишь, что мои раны оставлены рукой моего мужа?
Дайана только рассмеялась.
— Клаус не обойдется без моего подтверждения, — стояла на своем Имоджин.
— Господин мой, — через ее голову обратилась Дайана к Олойхору, — не предпочитаешь ли ты немых женщин? Можно отрезать ей язык.
— Ага. И пальцы. Она грамотная. Заткнись еще раз, по-доброму, иначе я сам тебя заткну. Или Циклоп.
Дайана церемонно поклонилась, сделав вид, что не обиделась.
— Только не лицо, — после минутной паузы сказал Олойхор.
Имоджин потребовалось время, чтобы сообразить, о чем это. Сообразив, она с изумлением на него воззрилась. Видит бог, она не приняла эту болтовню всерьез.
Через двор женщины шли впереди, Дайана и Карна — по бокам Имоджин. Мужчины, настороженно озираясь, следовали сзади, держа руки поблизости от оружия. Готовность их обнажить мечи против каждого, кто встанет на дороге, изумляла донельзя, учитывая, что с каждым из этих каждых Олойхор в родном дворе встречался десятки раз на дню. Дайана держала ее под руку, невидимое в складках злое острие прорезало ткань и сейчас царапало Имоджин бок. В том, как они беспрепятственно пересекли двор, сняли с дверей наружный запор и вошли в сени, не было ничего удивительного: челядь и служивые привыкли, что женщин — три, а близко к господским девкам никто не подходил, тем более Олойхор, смурной лицом, сам был тут как тут. И все же…
— Господин… ваше высочество… постойте, прошу вас…
На лице принца выперло желваки, он сделал шаг с порога, загородив собою дверной проем и недвусмысленно положив ладонь на эфес. Острие в боку обозначилось явственнее, но Имоджин не стала обращать на него внимания. Наоборот, она вся ушла в созерцание Олойхора, чья грудь, казалось, оледенела. От страха, как она поняла внезапно. К собственному великому изумлению, потому что прежде немыслимо было, чтобы пятнадцатилетний Ойхо чего-то боялся. Через двор, спотыкаясь от волнения и спешки, да еще от прыгающего факельного света и природной чуть заметной хромоты, к нему спешил королевский эконом Келлер.
— Милорд, — сказал он, — какое счастье, что вы наконец вернулись. Я уже отчаялся найти сегодня человека королевской крови, который взял бы на себя труд отдать необходимые распоряжения и взять на себя ответственность за них! Принц Киммель с молодой супругой в отъезде, и вся моя надежда — на вас.
— Не понимаю ваших затруднений, — бросил Олойхор. — Вы обладаете всей полнотой власти на случай отлучки любого члена королевской семьи.
— Но… но не в такой ситуации…
Олойхор огляделся с тоской, ему явно было сейчас не до проблем власти.
— Обратитесь к королю, — наугад посоветовал он и получил в ответ: — Его величество мертв. И королева — тоже.
Она думала, то был страх! Тогда как же назвать это, ледяную черную жидкость, заполнившую Олойхора изнутри по самую крышку черепа? Пораженная этим ужасом, Имоджин даже на какое-то время забыла, что с Клаусом связаны ее надежды на справедливость.
— Мертвы? — переспросил он. — Как это может быть?
— Они отравлены. Оба. В покоях у королевы. Вы — единственное лицо королевской крови, олицетворяющее собою высшую власть, покуда ваш брат в отлучке. Никто не разберется в этом прискорбном событии лучше вас. Прошу вас принять это на ваши плечи, господин.
— Я не верю, — беспомощно выговорил Олойхор. — Если кто-то пошел на это… бессмысленное… необъяснимое… кому я могу доверять? Погодите. Дайте мне минуту.
Он отвернулся от Келлера и вошел внутрь пристройки.
— Мне придется заняться другими делами, — сказал он резко. — Пока заприте ее и охраняйте. М-мм. Циклоп, ты будешь при мне. Я хочу разобраться с этим делом как можно скорее, потому что если где-то бродит убийца, я не могу чувствовать себя в безопасности. Не далее как вчера меня самого пытались отравить, прикрываясь именем моего отца. Теперь… ну, вы сами слышали. Н-да… поспешили мы свернуть шею Агари. Нет, Циклоп, ты не виновен, я помню свой собственный приказ, Идти по этой цепочке следовало, обрезая за собою звенья.
С этими словами он вышел на крыльцо, предшествуемый Циклопом, который, судя по гримасе, видел убийцу в каждом, и хлопнул дверью. Дайана заложила за ним засов.
Глядя на ее лицо, можно было с уверенностью сказать — она умирает от усталости.
— Ты! — произнесла она заплетающимся языком, указывая пальцем на Шныря. — Зажги свет.
Переваливаясь на коротеньких косолапых ножках, шут поспешил исполнить ее приказ. Карна, постанывая, прошла за свою занавеску и, судя по звуку, рухнула там на постель, не развязав ни единой ленты.
— Ты иди туда, — распорядилась Дайана, указав Имоджин на свою комнату. — И носа оттуда не высовывай. Шнырь! Будешь за ней приглядывать. Чуть не так — сделаю виноватым перед Олойхором, понял?
— Я с этакой девкой не совладаю, — заикнулся уродец.
— Но кричать ты ведь можешь, не так ли?
Шнырь понурился. Похоже, ему тут единственному отказали в праве восстановить силы сном. Не слушая его разочарованного лепета, Дайана ушла за занавеску и присоединилась к Карне. Имоджин прислушалась к собственному здравому смыслу и, не беря свечи, ощупью пробралась в отведенную ей комнату, боком легла на ложе, ближе к краю, поджав ноги. Усталость одолевала и ее, хотя была не то чтоб вовсе смертельной. Не хотелось спать, а хотелось есть. Вероятно, в этом виновно было возбуждение.
По лесенкам и коридорам Олойхор прошел, окруженный множеством людей, которые, как это ни странно, старались не подходить к нему ближе, чем необходимо. Вероятно, то был эффект следователя: человека, в чьей власти, кажется, указать пальцем и назначить виновных. Необузданный нрав принца в этом отношении ничуть не успокаивал. Вкупе с Циклопом Бийиком возле его плеча.
Более всего пугала необъяснимость происходящего.
Он не мог понять ни причины ненависти Агари — он верил словам Циклопа, ни неожиданной и одновременной смерти отца и матери. Ни слов старухи о том, что отец сам отдал этот приказ. Ни своего чудовищного спутника, внезапно нагнувшегося к самому лицу Лорелеи: Олойхор испугался даже, что Циклоп хочет поцеловать королеву, но тот только понюхал ее губы. Стоя в этой комнате смерти, принц молча тупо смотрел, как накрывают простыней тело матери. Когда то же самое собрались проделать с королем, сын жестом попросил обождать и еще долго глядел отцу в лицо, тщетно надеясь, что его выражение подскажет ему разгадку. Вместо этого в принце росло ощущение, что он окружен опасными сумасшедшими. Целый заговор сумасшедших. Иначе не может и быть: разве мог покуситься на Клауса человек в здравом рассудке?
— Вино наливала королева, — из-за спины произнес бесстрастный голос Циклопа. — Знакомый запах. Яд называется «слеза матери». Королева отравила… всех? Не верится.
— Не верится, — подтвердил и Циклоп, равнодушный, как стена амбара. — Всем известно, вы были для нее светом в окошке.
— Кто-нибудь имеет что сказать по этому поводу?
Желающих не нашлось, да он не слишком и ждал.
Почему-то не хотелось упоминать о попытке покушения на себя. Одно радовало, да и то кисло: ему это не припишут. У него — целый взвод, свидетелей. Он ни на минуту не оставался один. К тому же у него в смерти отца никакого интереса. Он — не Ким.
Эта последняя мысль неожиданно кольнула Олойхора больнее, чем он ожидал. Главным образом из-за Имоджин, из-за ее косности, ограниченности и упрямого нежелания смотреть на вещи свободнее и шире. Она, видите ли, решила, что с его братом старость ее будет достойнее! Как будто у человека нет шанса умереть сегодня, завтра, ежечасно, успев… или не успев насладиться всей полнотой и страстью жизни! Он ненавидел эту… обывательщину. Тем более, чем больше стремилась к ней женщина, которую он желал душой и телом.
Настроение у него испортилось окончательно, и под эти мысли он позволил наконец вынести тела в комнату, которую спешно для них готовили: ставили рядом длинные столы, накрывали их полотном, возжигали свечи и рубили лед для остуды, что в августе было отнюдь не лишним. В комнате остались только он и Циклоп Бийик.
— Не было ли покушений на Кима? — спросил Олойхор.
— Никаких, о чем было бы мне известно, — ответствовал коннетабль. — Кроме того…
Он сделал многозначительную паузу, дождавшись, пока Олойхор досадливо отмахнулся.
— То не в счет. Давай подумаем вместе, что в этом деле необычного.
— Девка, — разомкнул губы Циклоп.
— То есть — способ престолонаследия. То есть — близнецы. Отец до последнего момента не знал, кого назовет своим преемником.
— Дело в близнецах, — повторил Циклоп. — Матушка ваша болела за вас, это очевидно. И ежели ее рука наполняла кубок, то, видно, она решилась покончить и с ним, и с собой, чтобы вас защитить.
Вопреки словам, в его интонации не было ничего восхищенного.
— И это вполне стыкуется с тем, что мы успели выжать из старой перечницы Агари. А вот что, Циклоп. Вели-ка притащить сюда какие-нибудь книжки… постарее. С историей рода. Где про Голодный лес… — он поймал непонимающий взгляд Циклопа, — не важно. Главное, чтобы старые… и чтобы дали их тебе с трудом. И там, по дороге, жратвы какой-нибудь потребуй. Сдается мне, мы тут долго просидим.
Весь остаток ночи Олойхор с Циклопом корпели, перелистывая грохочущие пергаментные страницы. Точнее, перелистывал Олойхор, а Циклоп маялся вокруг, наблюдая, как помалу светлеет небо, и прислушиваясь к утренним звукам пробуждающейся кухни. Да и принц кряхтел, переваливаясь в жестком кресле с боку на бок и перекладывая голову с одной руки на другую. И через три часа после рассвета он уже все знал. И то, что он узнал, хорошего настроения ему не прибавило.
— Я-то думал, — сказал он, — Имоджин мне пытка. А она мне — петля!
— Давайте подумаем, — предложил Циклоп Бийик, — как обратить это к вашей выгоде.
— Каким образом? — буркнул отчаявшийся Олойхор. — Разве кто еще не знает, что она выбрала Кима?
— Она могла сделать это под давлением. Король Клаус…
Мутный взгляд принца приобрел осмысленное выражение.
— …мог подкупить ее или запугать, — завершил свою мысль Циклоп Бийик. — А то и оба вместе. Разве может девка в здравом уме предпочесть вам другого?
— Циклоп, — устало произнес Олойхор, — кто тут сошел с ума?
— Тот, кто решил, что может безнаказанно сбросить вас со счетов, — твердо ответил коннетабль и прибавил: — Сир.
— А ты не слишком-то почитаешь богом данную власть?
— Богом данную, сир? Нет, я предпочитаю естественные способности. Покойный король в итоге оказался неспособен даже вас отравить.
Их глаза встретились, как у двух понимающих людей.
— Он был хороший человек, — медленно произнес Олойхор. — У него недостало духу протянуть мне яд своей рукой. Тогда я бы выпил не колеблясь. Уверен, это был его первый опыт.
— И последний. На наше общее счастье. Сир.
— Сир? — ухмыльнулся Олойхор. — Есть один, кому это может не понравиться.
— А вам впервой вызывать недовольство брата? Осмелюсь предположить, если он только даст вам повод…
— Пусть только высунется, — мрачно пообещал Олойхор. — Или я, или он. Тут слишком многое завязано на легенду. Я верно понял, от меня ожидается, что я наведу тут порядок?

Сон не шел к Имоджин, хоть бейся головой о стену.
Можно было, впрочем, употребить ее и с большей пользой. Время, предоставленное ей в тишине и темноте, она потратила, чтобы в полной мере осознать смысл и масштабы приключившегося несчастья.
Король умер. Содрогнулась земля.
Одновременная смерть Лорелеав надвинувшейся тьме представлялась ей событием мелкого масштаба. Всего-навсего одним неприязненным взглядом в ее сторону будет меньше. Но вот кто в отсутствие Клауса будет упорядочивать жизнь?
В числе прочего — кто теперь шлепнет Олойхора по похотливым ручонкам? Не обрушиваясь в беспросветную панику, Имоджин все-таки понимала, что рискует оказаться тем, кто в неразберихе потеряет больше всего.
Жертвой. Причем жертвой без помощи и сожаления со стороны, потому что никто не воспримет женитьбу Олойхора на ней как оскорбление и несчастье. А насилие доказать будет сложно. Именно сейчас на него устремлены все исполненные надежды взгляды. От него ожидается, что он укрепит королевство. Кому какая разница, если он захочет эту плату. Чем чаще проигрывала она в своем воображении ту тягостную сцену в уединенном домике, тем пуще ширился ее страх. Коего изначально не было вовсе. Чем больше подробностей, слов, поз, выражений лиц ей вспоминалось, тем страшнее виделась произошедшая с Олойхором перемена.
Король умер. А так ли уж этот принц ни при чем?
Силой, подвигнувшей ее встать, оказался все-таки голод.
Ощупью — место как-никак незнакомое — Имоджин выбралась из комнаты Дайаны в зал. Двери как таковой тут не было, только занавеску отвести. Мутный свет в квадратах окошек свидетельствовал, что на воле ожидается утро. Глаза понемногу привыкали видеть в сумраке, и на столе Имоджин увидела весьма многообещающий с точки зрения ее насущной потребности развал. Никто не убирал тут, когда вся кодла снялась с места, пустившись вдогонку за ней с Кимом. И хотя от зрелища разоренного стола и объедков ее чувство хозяйки брезгливо поежилось, аппетит от того не пострадал. Рука протянулась сама, Имоджин только понадеялась, что кусок пирога из середины стола выглядел самым нетронутым.
Жуя на ходу, она медленно осматривалась в полной тишине. Олойхор и его верный пес Циклоп еще не вернулись. В комнатах, погруженных во тьму за своими занавесками, не слышалось даже дыхания. Ночное путешествие по Голодному лесу дорого далось девицам, и Имоджин не могла не испытывать по этому поводу мстительного удовлетворения.
Чтобы, не приведи господь, не разбудить их, ненароком споткнувшись — та еще компания! — она запалила свечу, а потом, в приступе отчаянной храбрости, пошла их проверить. Но попала не туда.
Вытянувшись на постели, в каморке лежало бездыханное тело Молль, словно в насмешку обряженное в черное платье. Блондинка покоилась на спине, с руками, сложенными на животе. Имоджин сделала шаг назад: ей было вовсе не интересно, какое у покойницы выражение лица. А вот что ей было, интересно…
Комнатка у Молль была крошечная, и укромных мест в ней не предполагалось. Даже платья, основной капитал жилицы, лежали скомканные на полу — видно, надеванные — или висели на Гвоздях, вбитых в торцевую стену. Так что в коробочке, углом торчащей из-под изножья и полуприкрытой свисающим с постели лоскутным одеялом, наверняка хранились ее сбережения. Имоджин рискнула проверить и убедилась, что не ошиблась.
Иногда полезно быть хозяйкой: упорядочивает рассуждения и приводит в норму здравый смысл.
Подчиняясь внезапному озарению, девушка втиснулась в одно из платьев Молль и накрыла волосы ее шалью. Что, если у воротной стражи сыщется причина ее остановить? Внезапная и необъяснимая смерть короля и королевы — достаточный повод, чтобы никого не пускать со двора.
Возможно, где-то у Молль был человек или даже люди, которые имели право на деньги после ее смерти.
Имоджин предпочла принять этот грех на свою душу.
Выйти за ворота королевского двора без денег значило поставить себя в сильнейшую зависимость от милостей встречных. Еда, одежда и быстрота передвижения — это зависело от наличности в кармане. Дурой Имоджин не была. Как не была она и вовсе лишена представления о правилах, согласно коим вершится жизнь и даже смерть.
Согласно правилам, она оставила два крупных медяка с тем, чтобы их положить на глаза усопшей. Остальное ссыпала в карман. Буде все кончится благополучно, наследники получат мзду. Если же нет, возможно, о них вспомнит Олойхор.
Выбравшись в зал, Имоджин мимоходом набила крошащимся печеньем второй карман. В дорогу. Замка на двери не было. Был железный засов такой толщины, чтобы веселые девицы могли запереться от пьяных солдат, ежели тем взбредет в голову искать здесь быстрой любви.
Даже Циклопу с Олойхором пришлось бы потрудиться, чтобы войти, когда он заложен в петли. Поразмыслив, Имоджин отказалась от варианта, соблазнительного своей бездеятельностью, а именно: запереться тут и сидеть, пока все каким-то образом не наладится. Во-первых, тот, кто заперт, лишает себя стратегического преимущества.
Сама по себе она мало что могла противопоставить попыткам штурма. Во-вторых… куда бы она дела Карну, и особенно Дайану, которые окажутся с нею тут же?
Бежать! Без труда сняв засов, она застыла на пороге.
Рассвет встретил ее неожиданным августовским заморозком, лужи на пустынном дворе встали льдом. Еще нераздавленным, словно даже по нужде народ не выходил. Пахло дымом. Ворота в противоположном конце были обычным образом открыты, возле них ежилась и зевала стража. Как будто ничего и не происходило, и некоторое время Имоджин буквально заставляла себя тронуться с места. Куда ей идти? Здесь ее дом! Она не знает, как добраться до Плоских Земель, не имеет понятия, как ей найти родительскую семью, и вряд ли разумно расспрашивать по дороге. Олойхор будет ее искать — в этом она не сомневалась. Уже добрых пятнадцать лет у нее нет никаких вестей о том, как там жили отец с матерью. Возможно, ей не были бы там рады. Ну разве только явись она в карете четвериком. Да и… нет, не настолько она крута. И не одна она в жизни, хотя к мысли этой ей еще привыкать и привыкать. А стало быть, есть лишь одно место, куда ей идти.
Обратно. В чащу Голодного леса, туда, где бросили без всякой помощи искалеченного Кима. Единственного, кто может ее защитить. Кто захочет, тут же поправила она себя. Там, конечно, тоже было опасно и безнадежно, но все же не так, как стоя лицом к лицу с этим мутноглазым чудовищем, которое смотрело на нее с изнанки такого знакомого лица. Тутошний страх был страшнее.
— Мне страшно, — прошептала она, кутая зябнущие руки в шаль. Старое детское заклинание. Должно помочь.
— Ну так куда тогда намылилась? — раздалось в ответ, кажется, из-под самых ног. Но негромко. Это обнадеживало. Беглым взглядом окинув двор, Имоджин поняла, что ни один глаз на нее не смотрит. Независимо от ее желания или воли тело напряглось, сила или, может быть, готовность разлилась по всем мышцам. Она даже знала, как она это сделает. Ей ничего не будет стоить сбить Шныря с ног, вмять его лицом в хрупкую корочку льда и поворачивать голову, пока не хрустнет шея. На все это ей не потребовалось бы и минуты. И потому было совершенно необъяснимо то, что она продолжала смотреть на уродца затравленным взглядом.
— Девки предпочитают высоких мужчин, — заметил он, глядя на нее снизу. — Ты, надо думать, тоже, да?
У нее перехватило горло. Его… можно подкупить? Или это провокация?
— Это — нет, — сказала она, как думала, твердо. — На вот…
Она пошарила в том кармане, где деньги, зачерпнув, сколько попало в горсть.
— …и скажи, что ты обессилел и спал.
Шнырь принял взятку в пригоршню, несколько монет выскользнуло сквозь растопыренные пальцы, звякнув на мерзлой земле. Подошвы сандалий Имоджин, казалось, прожигало. В то же время она опасалась повернуться к шугу спиной и услышать за собой вопль тревоги. Уже почти сделав это, она почувствовала, как тот дергает ее за рукав.
— А поесть есть у тебя? — понижая голос почти до неслышимости, спросил Шнырь. — Сухарика, печенинки?
Там, в темной комнате, оставшейся позади, которую воображение Имоджин наполняло сгустившимся ужасом, на столе было сколь угодно еды. Но, как теперь вспомнилось ей — в центре просторного стола. Малыш не мог дотянуться, а края все уже объел. Ее передернуло. Не приведи бог такой болезни. И ведь не толстый!
— Они смеются надо мной, — пожаловался Шнырь. — Они говорят, я должен отвыкать, отвыкать! Пока не отвыкну. Суки.
— Вот. — Она полезла рукой в другой карман, извлекая пригоршню крошек и ломаных кусков. — Это все, что есть. Пожалуйста, не задерживай меня больше.
— Наоборот. — Шнырь тут же запихал все в рот. — Беги быстрее и прячься лучше, потому что как только меня спросят, я тотчас же след твой и укажу.
Ожидая его предательского крика за спиной, Имоджин побрела в сторону ворот. Медленно, потому что опасалась выдать себя излишней торопливостью. Если получится, она уйдет со двора под видом Молль. Не получится — под своим собственным именем. Она была совершенно уверена, что если Олойхор и отдал приказ «никого не пущать», то «забыл» предупредить, что он касается ее. Королевы.

7. Тьма поздней ночи

Оказавшись за воротами, Имоджин, даром что королева, не погнушалась последовать совету Шныря и припустила со всех ног, стараясь одолеть как можно большее расстояние, пока дорога безлюдна, и вид девицы, несущейся во весь дух, не привлечет ненужного внимания. Однако уже через короткое время пришлось вспомнить, что это были те же самые ноги, на которых она пешком прошла весь путь сюда. К тому же не далее, как сегодня ночью. И печень словно иголками набили.
Серый промозглый день пролетал как мимо виска, так и мимо сознания. Сознанием Имоджин уперлась в Гиблый лес. Туда, как она понимала, было два пути: общепринятый, жилыми местами, с небольшим только отрезком собственно того леса, занимавший полтора дня, с ночевкой на постоялом дворе или на мельнице, как в истории с разбойничьими сокровищами; и короткий, но почти весь — лесом. Путь, который надежнее всего было проделывать в компании заклятого. Этим путем нес ее тогда Ким, и этой же дорогой вывел свою банду из леса Олойхор. Полупереваренных, но живых. Имоджин сделала, вероятно, ошибку, склонившись изначально к первому варианту. Она ничем не смогла бы объяснить своего предпочтения: когда в дело вступили ноги, усталая голова соображать перестала. Девушка едва видела окружающее и не смогла бы вспомнить, если бы пришлось.
Единственное, о чем она еще с трудом могла думать, так это о том, чтобы вовремя сигать в кусты, прежде чем ее заметят. Женщинам бродить в одиночку, а тем более — бегать, по дорогам не полагалось, хотя считалось, что это вполне безопасно. На то у знати имелись мальчишки-гонцы. При мелких же хозяйствах настолько срочным делам быть не полагалось. Баба должна чинно выступать. И неподалеку от дома. В противном случае она — лицо подозрительное. Приметят ее непременно и вспомнят, коли будут спрошены.
Но, вопреки ее опасениям, на дороге ей практически никто не попался. Ослепленная и оглушенная, пленница одной навязчивой идеи, Имоджин почти не задумывалась о причинах. Сперва было просто рано, а потом… вероятно, весть о единовременной смерти короля с королевой, переданная с гонцами через старост общин, вызвала брожение в умах, беспокойство и смутные толки. И, вероятно, власти приняли меры, чтобы волнения не распространились. Скорее всего околицы перекрыты, а день в знак траура объявлен нерабочим.
Так в торопливом и безотчетном пути промелькнул день, и хорошо было уже одно то, что, подчинившись движению, она перестала думать об Олойхоре. Раз уж ее не остановили сразу, то теперь отследить ее смогут только с собаками, а догнать — только верховые. Однако потеря лошадей в Гиблом лесу должна была чему-то принца научить. В отличие от Кима, который легко оперировал логико-мистическими построениями, Олойхор внимал уроку, только основательно получив в лоб.
Это означало, что у нее есть фора.
На ночь останавливаться было бессмысленно: это означало потерять выигранные часы и подвергнуть себя унижению быть пойманной вновь, тепленькой со сна. Да и не уснула бы Имоджин нипочем прежде, чем оказалась бы в безопасности. Что означало — подле Кима, и ничто иное.
Потому как уговор со Шнырем скорее всего закончился в тот момент, как он сглотнул пережеванное печенье.
Сойти с дороги. Спрятаться в лесу. В конце концов, с ней не случилось ничего сколько-нибудь плохого, пока они прошлой ночью тащились через самый что ни на есть Гиблый лес. Авось и сейчас переберется она через канаву, отделяющую дорогу от его смутно виднеющейся в отдалении стены, и ничего такого с нею не будет. В конце концов, переночует где-нибудь под кустом, не доходя до… ну, она почувствует!
Смена настроения настигла ее как раз, когда Имоджин перешагнула злополучную канаву. Самая позорная бабская истерика, от усталости и со слезами жалости к себе. С бешенством, как ни странно, на Кима за то, что не оказалось рядом его поддерживающей руки. Вовсе не желала она угодить в какую-либо историю героиней, из тех, про чьи деяния слагают легенды! Не хотела она противостоять напастям по одной только вполне понятной причине, что не хотела, чтобы эти напасти вообще с ней приключались. Вставать в защиту попранной справедливости, поднимать обличающий голос против злодейств, отделять право от вины: да велики ей эти одежки! Не каждый же день прыгать выше головы!
Почему не каждый? Отец сказал бы, что это достойный повод держать голову высоко.
Вытирая рукавом глаза и нос, Имоджин остановилась. За спиной ее еще оставался просвет опушки, все менее различимый в наступающих сумерках. Совсем скоро придется брести ощупью, что в лесу, даже совсем не дремучем, прилегающем к дороге, делать вовсе не стоит.
Досадно… но не, страшно, потому что даже чтобы бояться, потребен хотя бы минимум душевных сил.
Темнело, деревья как будто встали гуще, кусты боярышника и колючий шиповник приблизились. Однако примерно с той же скоростью, как надвигалась ночь, глаза Имоджин привыкали к ней. И хотя детали были уже неразличимы, оказалось, она вполне в состоянии ориентироваться среди предметов, различающихся оттенками синевы. Медленно она продвигалась в направлении, которое посчитала правильным. Игольчатые ветви задевали ее и как будто придерживали, и девушка вздрагивала от их прикосновений. К тому же пару раз она самым неприятным образом вляпалась в паутину. Деревья и буераки даже при свете дня выглядели все одинаково.
Пора наконец прерваться. Всего несколько часов между наступлением полной темноты и временем, когда начнет светать. Имоджин передернулась, представив, как будет холодно. У нее возникло сильнейшее ощущение, что если она опустится наземь, то уже не встанет. По крайней мере подняться заново на ноги и заставить себя двигаться будет весьма затруднительно. Вчерашняя ночь, принесшая заморозок, не собиралась давать спуску и сегодня: это чувствовалось по ознобу, пробиравшему ее.
В такую ночь, какая ожидалась, заснув на земле, запросто можно было не проснуться совсем. В некоторой нерешительности Имоджин остановилась. Подумать, как оправдывалась она перед собой, а вовсе не бессмысленно созерцать фосфоресцирующие поганки.
Как бы слабо они ни светились, этого оказалось достаточно, чтобы ночное зрение Имоджин дало сбой. Повернувшись во тьму, девушка совершенно ослепла и отнеслась к этому философски. Безразлично. Прислонилась спиной к подвернувшемуся кстати стволу и закрыла глаза, позволяя телу на минутку — только на минутку! — расслабиться. Коленки дрожали. Обволакивало сыростью, и ленты тумана клубились у ног, поднимаясь к поясу. С внутренней стороны закрытых век возникла зеленая возвышенность и круг камней, которые то ли воздвигнуты богами, то ли сами боги и есть.
Имоджин сморгнула навалившуюся камнем дремоту, и из кустов, куда непроизвольно устремился ее взгляд, точно так же сморгнули два белых, как луна, глаза.
Ужас был мгновенным и парализующим. Глаза источали тот же собственный мертвенный свет, что и грибы, однако, без всякого сомнения принадлежали живому существу, так же как и размеренное хриплое дыхание, отчетливо слышимое в тишине, как-то — Имоджин только сейчас обратила внимание — не вязавшейся с жизнью ночного леса.
Чудовищным усилием воли превозмогая столбняк, Имоджин шевельнулась. Кто их знает, возможно, она таки спит. Глаза переместились, повторяя ее движение.
И тут сработал инстинкт. Не мог не сработать. Смертельно уставшая, не евшая и больше чем сутки не смыкавшая глаз женщина развернулась и с воплем бросилась сквозь кусты в непроглядную темень, напролом, оставляя на ветвях за собой клочки одежды, волос и кожи.
Сколько ведь учили — пред зверем стой неподвижно, а лучше — прикидывайся мертвым. Что в этих глазах, кроме которых она и не видела ничего, было такого, что заставило ее позабыть обо всех правилах противостояния зверям? Жестокость, свидетельствовавшая об извращенном разуме? Противостоять зверю хуже, чем противостоять человеку, которому можно противопоставить ум и достоинство, апеллировать к его тайным слабостям, больным местам и видению мира, в конце концов — заставить себя уважать. Разве может быть душевный разлад у голодного волка? Невзирая на тьму и туман, размазавшийся в ее глазах длинными полосами то ли от быстроты движения, то ли от слез отчаяния, бежала Имоджин как никогда быстро, на каждом шагу ожидая подвернуть или сломать себе ногу или шею. За спиной с треском ломилась туша намного крупнее просто голодного волка. По крайней мере так казалось: оглядываться у Имоджин не было ни желания, ни возможности. Она как раз, скребя пальцами по земле и оскальзываясь, взбиралась по темному склону, неожиданно вздыбившемуся перед ней. Хищное дыхание задело сперва ее лодыжки, затем обожгло спину, а спустя всего мгновение что-то огромное, весом, как ей показалось, в лошадь, обрушилось ей на плечи и вместе с нею покатилось обратно вниз, ломая своей тяжестью кусты.
Состояло оно, судя по прикосновению, сплошь из железа, нагретого изнутри жаром, источаемым чудовищной утробой. Причем железо это было сварено меж собою кое-как, надорвано и покорежено, с острыми зазубренными краями, превратившими в лохмотья все, что прикрывало тело Имоджин. Оно куда-то волокло Имоджин, после первых же попыток трепыхаться отказавшуюся от всякого сопротивления. Когти у него были с фалангами, как пальцы, подвижные в сочленениях, покрытые чешуйками и прискорбно острые. От смрада и жара, исходивших из пасти, она буквально теряла сознание и сожалела, что все никак не может его потерять. Как будто одного ужаса было недостаточно!
Он бросил ее наконец среди кустов, росших кругом, как естественная беседка, и некоторое время стоял сверху, придавив ей грудь тяжелой лапой и шумно принюхиваясь: не отнимет ли кто? Сцена освещалась только отраженным в его глазах светом взошедшей луны. И выглядел он именно так, как показалось ей в изначальной схватке. Вот только добавились свисающие из пасти клыки и слюна, струящаяся по ним. Это был настолько очевидный ночной кошмар, что Имоджин попыталась избавиться от него, просто перевернувшись на бок. Ей и раньше, бывало, снилось, как у нее посторонней тяжестью сдавливает грудь, если она спала на спине.
Не удалось. Легким толчком чудовище отправило ее обратно и даже ухмыльнулось, разглядывая. Это не был зверь. Нет таких зверей в природе. Это хуже, чем зверь!
Это что-то… немыслимое… как зло, творящееся ради самого себя.
Порезы и ссадины жгло, словно к телу прикладывали раскаленный металл. Пауза затянулась. Взлобье чудовища терялось в темноте, уходя полого назад от узкой вытянутой морды. Потом оно протянуло другую лапу, не ту, посредством которой удерживало Имоджин, оттопырило коготь подобно указательному пальцу и потянулось им к ее лицу. Имоджин могла только смотреть. Не смотреть она не могла. Поэтому не пропустила момента, когда облик Зверя начал изменяться, приобретая неожиданно узнаваемые черты. И это было так страшно, что она вновь беспомощно забилась. Лучше бы он оставался Зверем.
Она подозревала, что коготь острый, но настолько!..
Боль, полоснувшая левый висок и щеку, оказалась мучительно длинной, и лицу сразу стало горячо. Там лицевая вена, сообразила она. Сознание летело клочками. Легко переместившись, Зверь перехватил лапой оба ее запястья и вздернул их наверх, над головой. Рабочий коготь вновь нацелился на нее, но теперь разорвал ей внутреннюю сторону локтя. Снова с большим знанием человеческой анатомии. Вон как! Он не собирается рвать ее в клочья. Он заставит ее кровью истечь.
Чешуя потекла назад, открывая бледную кожу, нос уплостился, клыки втянулись под ухмыляющуюся губу.
Ухмыляться оно не перестало, но и превращение до конца не довело. Он. На груди Имоджин сидел тайный страх ее еще детских ночей.
Циклоп Бийик.
— Ради этого и в человека превратиться не грех, — произнес он, устраиваясь удобнее.
Когти он оставил.
— Ты сошел с ума! — едва выговорила трясущимися губами Имоджин. — Что ты скажешь Олойхору?
— Что не нашел тебя, детка. Возможность позабавиться по-своему стоит одной крошечной лжи. Дайана его утешит. Хочешь вернуться к нему? Предпочитаешь, чтобы тебя целовали?
Морда его, испещренная рубцами и шрамами, снова видоизменилась и приблизилась, зловонная слюна закапала ей на лицо, смешиваясь с текущей без остановки кровью. Даже если удастся прекратить кровоток, шрам обезобразит ее на всю жизнь… Запоздало Имоджин поняла, что это не должно ее больше беспокоить, но поверить в это окончательно и бесповоротно? Вырываться было бессмысленно, все, на что еще оставалось способно ее несчастное тело, — это мелкая безостановочная дрожь.
«Я сплю, я сплю, я сплю!» — молилась она, зажмурившись. И, сказать по правде, ничего хорошего уже для себя не ожидала, а хотела только, чтобы все это быстрее кончилось, да вот еще — сознание перед этим потерять.
Когда туша, притиснувшая ее к земле, вдруг вздрогнула, а пасть отстранилась, она и не подумала искать в этом движении луч надежды. Потом открыла глаза. Если та чудовищная фантасмагорическая конструкция, которую оборотню угодно было называть лицом, могла менять выражения, она поручилась бы, что сейчас на ней написан крайний ужас. Что могло напугать его? И неужто явилось спасение?
В любом случае пришло оно не извне. Циклоп Бийик смотрел на нее, медленно пятясь к кустам и оседая на задние лапы, как пес, ожидающий, что его побьют. Имоджин не шевелилась, ожидая, что это какая-то новая его увертка. В кустах только ветерок чуть шелестел.
Вдвинувшись задом в заросли, чудовище разом развернулось и с отчаянным визгом обрушилось во тьму.
Лежа на земле, совершенно растерзанная, Имоджин вслушивалась в звуки удаляющегося бегства, сопровождаемые подвыванием и чуть ли не плачем. Как будто с самим ним делалось что-то плохое.
Лицо горело, его дергало. Кое-как поднявшись ш ноги, опасно при этом пошатнувшись, девушка прижала ладони к разрыву. Под ладонью пульсировала боль. Вокруг же этой боли разливалось странное онемение. Впрочем, Имоджин прежде никогда не рвали когтями, она и знать не знала, почему оно должно показаться ей странным. Что вообще тут было не странным! Собрав себя в кучку и все так же придерживая руками лицо, она, даже не пытаясь что-либо рассмотреть, с задыхающимся рыданием кинулась в лес, в сторону, противоположную той, куда канула тварь.
Безусловно, это был уже совсем не тот человек. Пожалуй, сейчас Имоджин вообще не назвала бы себя человеком.
Она не помнила, как выбирала впотьмах дорогу. Возможно, ей просто повезло, или же сам Гиблый лес расступался перед нею, но едва ли она тогда задумывалась о том и уж подавно не знала причины. Обезумевшая, с детским плачем, она ощупью взбежала по ступеням, всем телом толкнувшись в дверь, которая на ее счастье оказалась не заперта. Иначе, пожалуй, Имоджин просто рухнула бы на крыльце, да так и осталась там лежать, вздрагивая, лишаясь остатков разума и напрочь замерзая.
Так же она упала на колени внутрь, в комнату без единого огонька, казавшуюся совершенно мертвой. Но Имоджин не склонна была доверять этой тишине. Боль и смерть прятались всюду, просто они таились до поры. Заманивали, чтобы она, обманутая, подошла поближе, где вернее вцепиться ей в глотку. Готовы были наброситься из-за спины. Правильно. Она кивнула самой себе, соглашаясь.
Звук неуверенных шагов по лестнице вниз и шорох, как если бы кто-то на ходу придерживался рукой за стену, заставил ее мускулы напрячься и приготовиться к рывку.
— Кто здесь?
Сориентировавшись на голос, Имоджин оттолкнулась ногами и рванула мимо по лестнице вверх, попутно ударившись обо что-то живое, предположительно больше нее по размерам, и даже, кажется, сбив его с ног. Получилось, хотя в падении это очередное невидимое порождение ночи ухитрилось вцепиться в ее лохмотья, и какой-то клок ее одеяния все-таки остался в его руках. Не важно.
Главное, что ей удалось добраться до чулана, забиться в угол, под самые полки, втиснувшись плечами между стен. Теперь смерть могла подойти к ней только лицом к лицу. Ниоткуда не сбоку. А она ходила вокруг! Имоджин слышала, как она ступает там, за стенами, во дворе, тяжело дышит, ворочается в темноте. Стараясь укрыться от нее, Имоджин даже задержала дыхание на некоторое время. Нет, смерть ее не обманет. Лестничное поскрипывание под размеренными шагами выдавало засаду с той стороны двери. Кто кого пересидит? Подлое сердце стучало слишком громко, да и кровь в висках бабахала так, что не укроешься. Напряжение натягивалось, как тетива, и казалось, вот-вот лопнет. А сама Имоджин была наложенной на него стрелой.
И сорвалась, когда вышел срок. Выскочила навстречу, не в силах более ждать, прислушиваясь к дыханию и биению чужого пульса.
Снова столкновение на галерее второго этажа с чемто живым, схватившим ее поперек сильными руками. Достаточно сильными в любое другое время, однако не теперь, когда она отбивалась и даже кусалась как дикая, и даже сумела вырваться, но все-таки оказалась повалена и больно ударилась коленями и локтями о дощатый пол, когда ее в падении схватили за щиколотки. И даже расплакалась от бессильной обиды.
— Имодж! — Странно знакомый голос тщился пробиться к сознанию. — Имодж, очнись, это же я.
— Ким?
Будучи сграбастана, она перестала драться, но зато снова принялась мелко трястись.
— Пойдем сюда.
Почти волоком Ким втащил ее в спальню, завернул в одеяло. Пока он озирался в поисках, надо думать, чеголибо, способного дать свет, она снова забилась в угол.
Ким — хорошо, но он не поможет. Он, возможно, даже не представляет себе. И… и ему не надо на нее смотреть.
Эта жуткая уродливая рана через все лицо… Только не ему. Она всхлипнула.
— Не зажигай, — попросила она. Ким послушался и, как она догадалась, присел рядом на краешек. Ее смертельно поразила его слепота и глухота. В любом случае ее прямым долгом было предупредить его.
— Я не хочу, не могу тут жить, — выговорила Имоджин через силу, так стучали ее зубы и заплетался язык. — Кругом только предательство и обман, страх и боль, ненависть и смерть.
Она содрогнулась от рыданий, но слез уже не было.
Иссякли.
— И я тоже? — спросил Ким после того, как ее заявление было им переварено.
— Нет, — коротко сказала она. И после паузы добавила: — Затвори окно.
Ким встал. Стукнула рама в темноте.
— Посидеть с тобой? — спросил он, возвращаясь. — Или покараулить с той стороны двери?
— Нет! — вскрикнула Имоджин прежде даже, чем он закончил фразу, поняв только, что он предлагает снова оставить ее одну. — Нет, — повторила она для убедительности и потеснилась. — Посиди со мной.
Слезы жалости к себе — откуда только берутся? — вновь подступили к горлу, и на сей раз их можно было не сдерживать, бессвязно припоминая все, что довелось увидеть, выслушать и пережить, пока они были врозь. Плакать в подставленное плечо, цепляясь за него скрюченными пальцами, до полного опустошения, обессилев от одного перечисления своих бед, от страха, когда он неизбежно увидит ее новое лицо при свете дня. Она привыкла видеть обращенные к себе приветливые улыбки. Но помнила и брезгливые гримасы, какими мужчины встречали лица, обезображенные куда меньше, чем ее собственное — сейчас. Ким хороший. Он сдержится. Но она ежечасно будет видеть, как он давит в себе содрогание.
— Имодж! — раздался в прерываемой всхлипами тишине самый трезвый на свете.голос. — Ты вообще давай… успокаивайся. А то ты ведь тычешься в меня, а я как-никак молодой мужик. Со всем, что от того причитается.
Имоджин от неожиданности открыла и закрыла рот.
Оказывается, она готова была выслушать бесконечное множество выражений сочувствия, а также заверений в неизбежной и скорой мести негодяям. Вливаясь в единый поток ее отчаяния, они бы и дальше размывали почву, и трясина под ее ногами была бы бездонна. Во всяком случае, высказанная вслух мысль проросла.
— Эй! — откликнулась она, чуть отстраняясь и удачно ловя Кима за руку. — У нас есть для этого время и обоюдное желание.
И темнота.
Оба они словно посылали во тьму шары наугад. Обоим требовалось время, чтобы сделать ответный ход правильно.
— Ты… уверена? Ты же… плачешь, нет?
— Да! — выдохнула Имоджин. По всем на свете причинам.

8. Свет раннего утра

Свет и разбудил ее. Ким, лукавец, оставил окно открытым, и солнце, смягченное массой зелени, вознесенной руками сосен к небесам, дрожало на потолке и плескалось на стенах. Под спиной было мягко, и вся она, как малое дитя, была запеленута в пушистые одеяла. Обласканное ими тело растекалось лужицей меда.
«Кима, Кимушка, Кимуша!» С улыбкой, блуждающей как солнечный зайчик, она огляделась, приподнявшись на локте. Спальня была пуста, хотя рядом на примятой постели обнаружился неряшливый, впопыхах собранный пучок колокольчиков и ромашек. Где только нашел их в этой гиблой прорве?
Сколько помнила, цветов ей под сенью этого мрачного леса ни разу не попадалось. Вот еще рубашка Кима… вместо самого Кима. И горстка грязных лохмотьев, в которых ее давешнее платье уже не распознавалось. Агаага, вчера в потемках кто-то так и не смог найти застежку. Ну ничего. Где-то здесь среди вещей ее дожидается платье. Красное. Едва ли она рискнула бы надеть его на люди, но здесь… О, здесь!
Однако шляться по дому нагишом в поисках нужной вещи она сочла немного слишком. Поэтому, ступив боязливо на пол и косясь одновременно в окно и на дверь, Имоджин поспешно облачилась в рубашку Кима, которая дошла ей до середины бедер и хотя бы отчасти удовлетворила ее представления о скромности. Впрочем, распущенные волосы спустились еще ниже. Не слишком благопристойный вид, но Имоджин все же рискнула высунуться на крыльцо. Ни одна белка за нею не подсматривала. Хотя, скажем, от птичьего хора Имоджин этим утром не отказалась бы. Кольнуло легкое сожаление, что она пропустила пепельно-розовый прохладный августовский рассвет, который мог быть у них общим.
Теперь никто не сможет сказать, будто бы брак ее не осуществлен. Еще один повод смотреть на жизнь с удовлетворением.
Ким, довольный собой и жизнью, обнаружился на ручье, где сидел на зеленом бережку, щурясь и свесив ноги в быструю бегущую воду. Любитель маленьких радостей. Рядом стояли две бадьи: за делом, стало быть, ходил, да отложил все и расслабился. Имоджин залюбовалась на него издали: разворотом плеч, бронзовым от загара треугольником спины, мышцами, вылепленными природой так, словно та была в него влюблена. Отсюда казалось, что он окружен дрожащим отсветом, будто золото, выставленное на солнце в яркий день.
— Киммель, — сказала Имоджин, тихонько подходя сзади. — Муж и король, я имею право знать, о чем ты думаешь.
— О! — только и ответил он, улыбаясь и протягивая руку, чтобы помочь ей сесть.
— Мне вчера приснился отвратительный сон, — сказала Имоджин вместо «доброго утра» и осеклась, потому что улыбка Кима.спряталась за тучу.
— Я не думаю, что это был сон.
Стоя так, чтобы он не дотянулся до нее, не поднявшись на ноги, девушка медленно приложила ладонь к лицу, где, кажется, вновь возникла пульсация. Затем опустилась над водой на колени. «Зеркало» немного рябило, однако, даже напрягая глаза она не разглядела на своем лице даже ниточки шрама, не то что развороченной раны. Подняв на мужа недоуменный взгляд, она только сейчас обратила внимание на его свежеперевязанное запястье.
— Ты… отдал за меня кровь?
Ким кивнул, глядя куда-то на воду. Неостановимо стремящийся мимо зеленый шелк.
— Помнишь, — спросил он, — Циклоп вывихнул мне руку? Сколько времени прошло?
— Чуть более двух суток, — озадаченно отозвалась Имоджин. — А?..
Ким взмахнул правой рукой, сделал ею несколько круговых движений.
— Что скажешь на это?
— На самом деле он не…
— Ты недостаточно знаешь Циклопа, Имодж. Если он берется причинять боль или калечить, то непременно доводит дело до конца. В этом его, если хочешь, профессиональная честь. То, что у него лучше другого получается. Он выдернул ее… в лучшем виде. И теперь я могу заявить, что вера моя не беспочвенна.
— Лес?
Ким согласно опустил веки, опушенные густым золотом. Имоджин топнула босой ногой и мотнула головой, словно рассерженная лошадь.
— Все равно — не понимаю. Как он мог? Я имею в виду Олойхора. Словно я отвернулась на минуту, а повернувшись вновь, увидела перед собой совершенно другого человека! Ким, ты должен убить Циклопа, Он чудовище. Оборотень, одержимый убийством. Ты сам это признаешь. Его забавы недопустимы, а ты — король.
— Я был почему-то уверен, что брат получит все, — промолвил Ким. — Включая и заботы. И тебя, но королевство — в особенности. У него подходящий склад, чтобы возглавлять, приказывать. Я… не готов. Коли уж мне досталась ты, корону я мог бы и уступить.
— Вы не выбирали, — жестко ответила Имоджин. — Ни ты, ни он. Хочешь видеть на месте отца Олойхора Дерьмо Прилипни? Кто, кроме тебя, разберется с этой внезапной смертью ваших родителей?
— У тебя есть основания повесить на него и это тоже?
— Не знаю. — Имоджин сбавила тон. — Он казался изумленным не меньше прочих. Но на самом деле это ни о чем не говорит: вокруг было слишком много зрителей, для кого ему стоило бы играть.
— Ойхо — лицедей никудышный, — возразил Ким. — Заставить, прибить, взять на понт — да, но тянуть роль…
— Ты забываешь. Ему на руку играет его чудовищная свита.
— Два ядовитых зуба, которые следовало бы выдернуть, — согласился Ким. — Дайана и Циклоп Бийик. Обвинение в цареубийстве — несравненно более тяжкое, чем в избиении мужчины и в похищении женщины. Это нужно доказать, а прежде, чем браться доказывать, надобно поверить, что подобное может быть.
Имоджин досадливо отвела волосы назад.
— Интересно, — неожиданно сказал Ким, , все так же глядя на воду, — верил ли отец, что ты и вправду обладаешь загадочным свойством: своим словом разделяешь тьму и свет? То, что ты называешь злом, неизменно злом и оборачивается. И не только разделять, но и подвинуть к действию. Между нами, и добру тоже никуда от тебя не деться.
— Неужели для того, чтобы не случилось… ну, то, что случилось, мне следовало всего лишь лечь с Олойхором?
— И еще убить меня, — процедил Ким. Глаза — в воду. — Теперь уже только так.
Минувшей ночью все у них получилось не так, как они собирались сделать это изначально. Без вина и свечей, без алого платья, без терпкого вина, без камина, запаленного в ночи, и без ужина, сервированного прямо между ними на полу. Без отражения луны на ее текучих волосах и огня — на его кудрявых. Без тонкого, звенящего, нарастающего меж ними напряжения. Она сама отвечала на попытки Кима быть нежным приступами звериной страсти и яростной возни во тьме кромешной.
Она, кажется, даже укусила его и знала теперь, как он шипит от неожиданной боли. Это, впрочем, ничего. Вон, даже следочка зубов не осталось. Как и на ней самой: ни в душе, ни на теле. В другой раз она будет с ним сладкой, как мед, и гладкой, как шелк. И оглядевшись кругом, Имоджин увидела наконец, насколько они здесь одни. И бессмертны. Даже птица поутру не разбудит.
Никогда до сих пор ее не окружала столь полная и значительная тишина. Только шелест воды да шорох листвы. Самое умное, что следовало им сделать немедленно, — это убраться подобру-поздорову в неизвестном направлении. И побыстрее. Однако Имоджин чувствовала нежелание Кима уходить прочь из леса, чьи полезные свойства он уже опробовал на себе.
— И все-таки, о чем ты думаешь?
В сером глазу, уставившемся на нее снизу вверх, зажглась искорка дьявольского лукавства.
— О женщинах, — сказал муж и король. — высоких, как башни…
В подтверждение своих слов он даже приложил ладонь козырьком ко лбу и прищурился. Максимум, что Имоджин могла, — это попытаться спрятать одну ногу за другую.
— …и о балкончиках…
Красивая нога вознеслась, чтобы пнуть его в поясницу, но при том Имоджин, оказывается, забыла, что перед ней сидит выученик Циклопа Бийика, ничем не уступающий своему брату, которого все кругом хором звали крутым. Всего лишь смешливый там, где брат его был язвительным, Ким поймал ее за щиколотку и дернул с разворотом. Имоджин испытала мгновение ужаса, падая плашмя на зеленый шелк заводи. Вода взметнулась стенами по обе стороны и обожгла почти до остановки сердца. Однако ожидаемый удар о воду смягчило своевременное объятие двух сильных рук, поймавших ее в падении. Рубашка, намокнув, превратилась в сущее ничто.
Не будучи в силах вырваться из этого кольца, но в воспитательных целях уклоняясь от поцелуев, ничего вокруг не видя из-за потеков воды с волос и ресниц, теряя равновесие и чувствуя боком и спиной мокрый травянистый откос бережка, к которому ее настойчиво прижимали, Имоджин вспомнила, что и у нее имеется против Кима свое оружие. Скрюченные пальцы, примененные к его ребрам, дали вполне ожидаемый результат: теперь уже он, хохоча, отбивался, закрывая корпус локтями, уворачиваясь и пытаясь перехватить ее запястья. Удайся ему это, и победа будет на его стороне. Вода доходила Киму до пояса, и Имоджин отважилась на стратегическую хитрость: обхватила его талию ногами, прилипнув намертво и сделав борьбу со щекоткой для него крайне неудобным делом. Мгновенно, ни на секунду не задумываясь, Ким изменил тактику, то есть, попросту говоря, согнулся, с головой окунув Имоджин под воду. Таким образом она не могла удержаться на нем дольше, чем позволял запас дыхания. Право слово, ей стоило набрать побольше воздуха! Подлый приемчик принес ему успех, щекочущуюся прилипалу таки смыло, а все это безобразие, очевидно, должно было повлечь за собой второй раз прямо тут, на берегу.
Вокруг мельтешили пузырьки, струйками бегущие вверх, причем многие вырывались из ее собственного рта, и струились по течению высокие водоросли, среди которых выделялись прямые и упругие, как змеи, стебли кувшинок. Пластика у них была совсем иная, нежели у земных трав. Да и сама сухопутная Имоджин двигалась под водой неуклюже, и волосы обвивали ее, как раздуваемый ветром шелковый стяг. Ким не спешил помочь ей вынырнуть. Наверное, там, наверху, и время протекало по-другому. Медленнее. Имоджин всплывала бесконечно долго, в тщетных попытках найти рукам опору в воде.
Наконец утвердившись на ногах и тщетно смаргивая с ресниц воду, она смогла вздохнуть и уцепилась за протянутую ей с берега руку. На землю ее вздернули буквально рывком. Другой рукой она терла глаза.
— Я успел, к счастью! — произнес над ее ухом неожиданно звенящий тенор, полный обиды. — Он не успел меня унизить.
Там внизу, среди кувшинок, лицом вниз лежал ее сероглазый король. Острие арбалетной стрелы вышло у него из спины. И дышал он — если вообще дышал — водой. И уже давно. Течение полоскало кудри, но на все это Имоджин смотрела с берега словно сквозь пелену.
Перед ее взором сталкивались между собой и вдребезги бились стеклянные острова. Впрочем, все равно. С сегодняшнего дня она в них не верила. Как не верила ни в бессмертие, ни в справедливость.
— Как, — сказала она голосом, прозвучавшим как треснувший сучок, — скажи мне, он мог тебя унизить?
Она и не ожидала ответа, но Олойхор, роняя к ногам спущенный арбалет, тем не менее отозвался: — Он мог прилюдно уличить меня во лжи. Не говори, что не стал бы. Ему нравилось меня осаживать.
— Тебя нужно осаживать, — сказала Имоджин и сомкнула побелевшие губы.
Вся неизменная кодла была здесь, хотя ее померкшее сознание отказывалось воспринимать что-либо кроме тела, безвольно раскинувшегося среди круглых зеленых листьев. Так, она не видела, как виновато отводит взор Шнырь и как Циклоп старается держаться от нее подальше. Они опять были на конях. Вот в чем они с Кимом дали маху: надеялись, что Олойхор, учась на ошибках, в следующий раз пожалеет брать в Гиблый лес верховых животных. Что значительно удлинило бы его путь сюда. Карна глядела перед собой равнодушным взором, явно закуклившись сама в себе. Дайана, внешне холодная как лед, несла на щеке отпечаток ярости своего господина — шрам от удара хлыстом. Цену побега Имоджин. Хотя, как подумалось ей, когда она смотрела с берега вниз, сам Олойхор оценил ее выше.
Ким выглядел… очень мертвым.
Имоджин вопросительно посмотрела на Олойхора, спускавшегося вниз, оскальзываясь на мокрой траве.
Смешно было отрицать, что он способен сделать некоторые вещи… сгоряча. Ну, нужна она ему до зарезу! Какой-то женщине это, может, и польстило бы. Однако между ними, братьями, все было немного не так, как у других людей. В первую очередь все, что касалось Гиблого леса. Олойхор был такой же, как брат. Еще позавчера в темноте, если не вдаваться в тонкости, она не отличила бы одного от другого. Отец дал им обоим поровну.
Должна же быть в блестящем Олойхоре хоть капля той наследственной душевной широты…
В этот раз непрошеные гости обходились без злых и глупых шуток. И это было даже страшнее. Сегодня все происходило… всерьез.
— Вытащи его, — велел Олойхор Шнырю. — Видишь, к чему привела твоя ошибка, Имодж? Теперь понимаешь, как важно сделать выбор правильно?
Имоджин втянула воздух сквозь зубы. Что ж, сейчас она готова платить. Будем держать разговор о цене.
— Почему я? — заныл уродец. — Я не смогу. Он тяжеленный!
Олойхор дернул головой в сторону Циклопа Бийика, и тот, обходя Имоджин по широкой дуге и двигаясь принужденно, словно марионетка, начал спускаться по склону. Если бы Имоджин удостоила его взглядом, могла бы заметить, что шрамов на нем поприбавилось, да и двигался он так, словно у него все болело. Разве только не кряхтел, наклоняясь.
Общими усилиями им удалось вытащить Кима на берег. Он был тяжелее Циклопа, и большей частью его просто волокли по траве. Имоджин непроизвольно дернулась вперед… — Стоять!
Удерживаемая за волосы, она и шагу бы вперед не сделала. Что ж, если это входит в цену… Она прикрыла глаза, чтобы не видеть, как его касаются и переворачивают чужие грубые руки. Сколько крови! Колени ослабли и подогнулись, она опустилась наземь и провела ладонью, стирая этот след с травы. Пустыми глазами поглядела на то, чем наполнилась ее горсть.
— Ну?
— Мертвее не бывает. — Это Циклоп. — Не извольте беспокоиться, сир.
— Я не знаю, хотел ты этого или нет, — разомкнула уста Дайана, — но теперь дело сделано. И пятиться некуда, слава богам.
«Оставьте его здесь. Бросьте! Место для шага назад есть, и ты это знаешь. Только ты один здесь это знаешь, хотя бы эти вокруг и были уверены, что теперь ты повязан с ними по гроб жизни».
Имоджин открыла глаза с единственной целью: бросить на Олойхора вопросительный взгляд. В ответ на реплику фаворитки тот задумчиво пожевал губами. Этот старческий жест Имоджин у него уже видела, и он ей не нравился.
Он такой же, как Ким! Какого-нибудь Циклопа запросто обманула бы эта кажущаяся смерть, но он же знает. У него все еще есть место для шага назад. На этом месте еще можно принести извинения. Это еще пока… поправимо. По крайней мере, ей так отчаянно хотелось в это верить.
— Осмелюсь предложить, — снова сказал Циклоп, — оставьте его здесь. Так вы сможете объявить его бежавшим либо изгнанным. Либо убитым в честном поединке… Если вы захотите вдруг продолжать придерживаться нашего уговора.
— Добро торжествует, — согласилась с ним Дайана со своей змеиной усмешкой, — когда историю пишут победители.
Олойхор наклонился над телом брата, испытующе его рассматривая.
— Положите его на лошадь, — распорядился он. — На эту!
Палец его указал на толстую кобылу Шныря.
— Да-да! Ты самый легкий.
Имоджин, получившую плащ с его плеч, он взял к себе в седло. Парализованная, с одной стороны, оцепенением, с другой — какой-то стылой надеждой, она нисколько не сопротивлялась. К тому же в голову ей пришла безумная мысль: дескать, раздраженный на весь свет Олойхор делает вещи, прямо противоположные советам, несущимся к нему со всех сторон. В этом случае лучше промолчать, уповая… Может, он уже ненавидит этих зверских Циклопов, подлых Дайан, трусливых ничтожных Шнырей, ко всему равнодушных Карн, познавших зло куда раньше него, а теперь прячущихся за его произволом, словно за невесть каким чудовищем. И все еще может кончиться хорошо.
Поспешность, с какой передвигалась их кавалькада, свидетельствовала, что Олойхор вынес уроки из предыдущего посещения этих мест. Коней придерживали ровно настолько, чтобы те по недогляду ноги себе не поломали, и с каждым их шагом у Имоджин екало сердце.
Торг. Ей предстоит торг, в котором она должна выторговать за себя как можно больше. Это значило — жизнь Кима.
Вот только о торге речи никто не вел. Уже засветилась впереди опушка, а Олойхор в седле оставался все таким же каменным.
Другие лошади шарахались от кобылы Шныря, от запаха крови, все еще струящейся по ее боку, от смерти, о которой напоминали руки, бессильно свесившиеся вниз.
«Остановись и позволь опустить тело наземь. Я буду даже любить тебя, если ты позволишь мне верить, что веки его вздрогнули, грудь поднялась вздохом, что он встал с земли и ушел. Живым».
Олойхор придержал поводья, глядя на просвет среди деревьев, означавший конец тем условиям, по которым до сих пор велась игра.
— Ты же понимаешь, что везти его дальше нельзя! — взмолилась Имоджин.
— Ты готова обсудить твою цену?
Голос его звучал у нее над ухом, и Имоджин не могла видеть выражения его глаз.
— Я готова.
— Поздно, — сказал он, и Имоджин различила в его голосе нотку удовлетворения. — Вы решили досадить мне. Вы за это заплатите.
— Мы о тебе даже не думали! — воскликнула она, краснея. Рубашка Кима на ней даже еще не высохла.
— А следовало. Тебе всегда стоило помнить обо мне. Какой мне смысл отпускать его сейчас?Чтобы он вернулся постучать на меня кулаком? Торги закрыты, барышня. Ты у меня запомнишь, что некоторые ошибки исправить нельзя. Как не вернуть назад девичество. Эй, Шнырь, сюда!
Метод, которым Олойхор удерживал на месте вздрагивающего коня, был очень жестоким. Пена с удил капала розовая.
— Вывези его прочь и брось, — распорядился он. — Да! И вырежи ему сердце. Предъявишь.
— Я не… — залопотал уродец, позеленев лицом.
— Иначе Циклоп вырежет твое, хотя бы оно было не больше заячьего. Ты мне, в общем, не слишком нужен.
Толстая кобыла покорно направилась к просвету опушки. Себя не помня, Имоджин завопила и рванулась прочь с седла. Следом, хотя что она тут могла? Только причинить себе жгучую боль, когда ухватистая лапа Олойхора привычным жестом сгребла ее волосы.
— А, да, еще одно, — услыхала она. А затем нож отхватил ей волосы у самой шеи. — И запомни, горло твое перерезать не труднее ни капли.
Потом Имоджин уже не помнила, потеряла она сознание или нет.

9. Мешок с болью

— Я теряю над собой контроль, — угрюмо сказал Олойхор Дайане, швыряя в угол окровавленный хлыст. — Возможно, мне уже следует прекратить входить сюда. Ее упрямство доводит меня до исступления, я могу ее насмерть забить.
— Ты делаешь с ней все, что пожелаешь, разве нет? Чего ты, в конце концов, еще от нее добиваешься?
— Не все, — неохотно ответил он. — Ты сама не поймешь, а объяснить мне трудно. Я и бить-то ее не хочу, входя к ней. Но она смотрит сквозь меня!
— Ну почему же не пойму? — лениво удивилась Дайана. — Я взрослая женщина, у меня есть мысли, чувства и жизненный опыт. Ты хочешь, чтобы она любила тебя не как шлюха, по принуждению, а добровольно, от всей души, как будто так было с самого начала. Ради того, что ты тут имеешь, не стоило убивать брата.
— Ким все равно мешал, — возразил Олойхор. — Не было ни малейшей причины сохранить ему жизнь. Он непременно оспорил бы каждое мое слово. Сам виноват: не стоило плевать мне в душу.
— В любом случае, — задумчиво произнесла женщина, — тебе нужно придать этому браку видимость добровольности, раз уж через эти врата ведет дорога на трон.
— Ты умна, — согласился Олойхор, кладя голову ей на колени, и неожиданно предложил: — Поговори с ней ты.
— Я? — Она вся была веселое недоумение. — Что я могу ей сказать, и почему ты думаешь, будто меня она услышит?
— Ну… ты — взрослая женщина, у тебя есть мысли, чувства и жизненный опыт.
— Что, прямо сейчас?
— Чем быстрее, тем лучше, — философски рассудил Олойхор. — И вот еще. Пришли мне рыжую.

Состояния сна и яви становились уже практически неразличимы. Это и к лучшему. Во сне Ким приходил к ней совершенно живой, веселый, и она, как хотелось ей верить, знала, что все было обманом, дурным сном, и на самом деле ничего не случилось. Явь была много хуже.
Она вырывала Имоджин из объятий иллюзии, жестоко доказывая: невзирая на то, что мы всеми силами души — а среди нас попадаются и сильные души! — отказываемся признавать очевидное, ушедшие в смерть способны вернуться к нам только в наших снах. Да вот еще в случайном мимолетном сходстве, когда поворачиваешь голову вослед незнакомому человеку и лишь спустя мгновение одергиваешь себя. Не может быть. Пробуждения причиняли такую дикую боль на разрыв, что поневоле хотелось скатиться обратно, в мир, устроенный в соответствии с желаниями и надеждами. Вот только что с нею был его голос, его смех, его руки, отблеск огня на его волосах и плечах — и тут же сознание наносило бессознательному удар, и Имоджин обнаруживала себя изломанным комком, лежащим на полу комнаты, где ее запирали.
Ким не мог выжить. Олойхор знал все его шансы и не дал ему ни одного. Но Ким остался там, где свет. Или же свет весь ушел с ним.
Открыв глаза, Имоджин увидела ноги. Это кресло всегда занимал Олойхор, когда приходил сюда поговорить с нею. Наяву или во сне? Трудно было разобраться, поэтому на всякий случай она не воспринимала его слова всерьез. Но сейчас на ногах были остроносые вышитые туфли, поверх которых возлежала узорная кайма подола. Женщина. Дайана. Что ж, она одевалась теперь, как королева.
Любовница Олойхора Имоджин до сих пор не снилась, поэтому она утвердилась во мнении, что это явь. Что вполне укладывалось в привычку считать явь хуже. Лучше бы пришла Карна, носившая ей еду. Карна по крайней мере не выглядела апофеозом торжества сил тьмы.
— Тебе-то что от меня надо? — вяло удивилась она.
— В то, что я желала бы помочь тебе, ты, конечно, не поверишь.
— Не поверю.
Голос ее прозвучал как слабое эхо.
— А зря. У меня есть для тебя что-то интересненькое.
Имоджин села, помогая себе руками, и, осторожно опираясь на бревна стены исхлестанной спиной, попыталась изобразить лицом презрение. Однако за долгое время лицо окаменело, и едва ли у нее вышло что-то лучшее, чем гримаса. Мешком, наполненным болью, чувствовала она себя, вот чем. И это ощущение немытого тела. Сколько дней… или недель? Грязная, она чувствовала себя больной.
— Ты скажешь: что, мол, я знаю о Киме? А тебе не приходило в голову, что я знаю Кима намного лучше, чем ты? Ну, исключая, разумеется, воспоминания детства. — Дайана сделала кистью жест, словно отметая прочь малозначащую сентиментальную ерунду. — Скажи-ка, разве сволочная часть твоей натуры не обвиняет его одного во всем, что тут произошло?
Имоджин молча смотрела на женщину. Комната без окон, душная, но холодная, потому что здесь не топили.
Дайана больше заинтересована в том, чтобы говорить, чем сама она — в том, чтобы слушать. К тому же прогнать ее она, Имоджин, не. в состоянии. А сил убить ее — недостаточно. Хотя, если как следует отдохнуть… Мелочь, а как было бы приятно.
— …милый, мягкий, скорее застенчивый и очень традиционный. Удобный. Ты когда-нибудь видела Кима в состоянии, приличествующем мужчине: в ярости, например? В гневе? Он хоть кому-нибудь на твоей памяти затрещину отвесил?
— Хочешь сказать — Олойхор тебе неудобен? — хихикнула Имоджин.
— Олойхор не для таких, как ты, — медленно ответила ей красавица. — Я люблю Олойхора, но тебе никогда не постичь ни высот таких, ни глубин. Я слышу его мысли и чувствую его боль. Я люблю мужчину, который может сделать больно мне, если ему захочется. Я проводила бы его в ад. Это мое место — рядом с ним. А пересчитывать мешки с мукой и экономы могут. Вешать их время от времени, чтоб меру в воровстве соблюдали, вот и вся хозяйственная хитрость.
— Он таким не был, — выдохнула Имоджин в воздух. — Я знала его восьмилетним. Что вы с ним сделали?
— Мы? — удивилась Дайана. — Это на тебя он обиделся. Им можно вертеть, если дать ему то, что нужно. о ты, в общем, права. Помнишь, я сказала, что ты заберешь из нашей компании половину жизни? А то и всю ее? Когда ушел Ким, в тот же час мы начали интриговать, лгать, подличать. Готова признать, в рыжем было что-то такое, что сдерживало нас. Но я пока еще не настолько хлам, чтобы меня это удовлетворило. Им стоило родиться одним человеком. А мы… Разве можно упрекать нас в том, что нам больше хотелось быть свитой при короле, чем спутниками при изгнаннике, и уж тем паче — плакальщиками при трупе? Ты тоже выбирала, как лучше для тебя, так что едва ли тебе есть на что жаловаться.
— Ну и забирала б его, — от души сказала Имоджин. — Я тебе в соперницы не набивалась.
Дайана бровью показала, что не все так просто.
— Ты задумывалась когда-нибудь, кто из них любит тебя больше?
— Нет, — жестко ответила Имоджин. — Я думала лишь, кого больше люблю я. И то — недолго.
— Да, — подумав чуть, отозвалась Дайана. — Пожалуй, вы друг другу подходили. Но ты ведь знаешь мужчин: если Олойхору что втемяшится, аргументов против он слушать не станет. К вопросу, который я тебе задала… Ким мог без тебя обойтись, а Олойхор — нет. Ким вполне удовольствовался бы Моллью до тех пор, пока не подыскал бы себе что-нибудь в том же роде. Как я уже говорила — он был добрый.
— Почему? — спросила Имоджин, глядя на стену за спиной тюремщицы.
— Что — почему?
— Почему Киму была нужда быть добрым с Моллью?
— Циклоп однажды оторвался с ней, — спокойно разъяснила Дайана. — Так, как это у него в обычае. Ни со мной, ни с рыжей коровой у него бы не прокапало, но на Молль крупными буквами написано: «Жертва»! Вот он и не сдержался. Даже когда на ней более или менее все зажило, стоило кому-то прикоснуться к ее юбке, как с нею немедленно делалась истерика. Олойхор был ужасно недоволен Циклопом. — Губы ее раздвинулись в улыбке, словно эти воспоминания принадлежали у нее к разряду ностальгических. — В самом деле, нельзя так портить полезных женщин. Своих. Так что если бы она не спряталась за Кимовой спиной, Олойхор посмотрел бы, посмотрел на эти слезы и визги, да и отдал бы ее, пожалуй, Циклопу насовсем. Доламывать. Какой-никакой он ему нужнее, чем вовсе бесполезная девица.
— В этом нет ничего интересного, — сказала Имоджин.
Дайана неожиданно наклонилась в своем кресле, вцепившись в подлокотники.
— Ты мне тоже не нравишься! — резко сказала она. — Ты смеешь презирать меня, даже ничего обо мне не зная. Тебе всю жизнь поднесли на большом блюде, возьми только нож, чтобы отрезать кусок послаще. И мое тело знало шелка и благовонные мази. В двенадцать лет меня продали замуж за знатного и богатого старика. Я должна была почитать его как бога, льстить ему каждым словом, благодарить за милости, украшать собой его дом. Отдаваться ему в те редкие моменты, когда он желал меня и мог осуществить свое желание, не получая взамен ни малейшего удовольствия из тех, что доступны даже рабыне в лачуге! А потом он умер от естественной старости, и я должна была оплакивать его, а после — живой взойти на его погребальный костер. На том языке это означало — соблюсти достоинство брака. Мне удалось бежать, — продолжила она. — Но что значит свобода для женщины, оказавшейся по ту сторону высокого забора, ограждающего поместья? Сколько бы монет я ни взяла с собой изначально, как бы ни набивала пазуху бусками и каменьями, все это — и гордость благородной дамы в придачу — отняли у меня в первую же неделю. Когда тебя вскармливали тут вишнями и медом, меня брали на вшивой подстилке, а после я стояла голая на рынке рабов, и каждый мог пощупать меня, чтобы убедиться в качестве товара. Почему ты считаешь, что тебе должно быть лучше?
— Ненавистью и завистью ты тоже меня не удивишь.
Дайана откинулась в кресле, ее глаза напоминали горящие угли за заслонками приспущенных век.
— Зато я единственная могу дать тебе то, чего ты больше всего желаешь.
— Твой интерес в том, чтобы занять при Олойхоре место, которое он держит для меня.
— Верно. Но Олойхор устроен так, что поверит только самому себе. Когда он в конце концов добьется у тебя своего, то убедится, что вовсе тебя не хотел. Тогда он тебя прибьет. Или выбросит. Но это долгий путь.
— Чего ты хочешь?
— Твоей смерти. Кроме меня, никто в ней не заинтересован. И вряд ли ты станешь отрицать, что таково же и твое самое сильное желание.
Прикрыв глаза, Имоджин покатала эту мысль в совершенно пустой голове.
— Хочешь сказать, что могла бы убить меня? Или помочь мне совершить самоубийство?
— Ни то, ни другое, к сожалению. Нет, пойми меня правильно, у меня хватило бы решимости сделать как то, так и другое. Ставка достаточно высока. Но он поручил тебя мне, и мне вовсе не улыбается заплатить своей драгоценной жизнью за никчемную твою. Олойхор вспыльчив, и он меня убьет, даже если ты просто тут сдохнешь от болезни или плохого ухода. Разумеется, я не могу принести тебе сюда нож, веревку, яд или даже иголку. Но я дам тебе идею. С моей стороны это, конечно, будет немножечко убийство, с твоей — чуточку самоубийство, а остальное все сделает Олойхор своими руками. Тебе придется согласиться на брак. А на свадебном турнире в твою честь всякий имеет право вызвать всякого на бой до смерти. Ты его вызовешь. И все. У тебя даже меч в руках будет. Ему придется тебя убить.
— С чего ты взяла, что я соглашусь на это, а не побегу к твоему господину продавать тебя, предательницу и суку? — Губы Имоджин связало, словно она лесную жимолость ела.
— Возможно, с того, что ты жаждешь соединиться с мертвым. Это ясно при одном лишь взгляде на тебя. Или же ты пожелаешь воспользоваться хоть мелконьким шансом ему отомстить. Высоких причин у тебя найдется предостаточно. Именно потому, что сука здесь я, не ты. К тому же, если ты меня продашь, едва ли дело у тебя выгорит. Ну, не будет меня, ты-то останешься в прежнем положении.
— А если он догадается о твоем участии?
— Этим я рискну. Впрочем, когда он будет стоять с дымящимся мечом над твоим бездыханным телом, ему потребуется утешение. А потом… это мое дело.
Имоджин уставилась в стену все тем же отсутствующим взглядом, который, казалось, мог ее если не пробуравить, то уронить, и который приводил Олойхора в исступление. Дайана, опершись о подлокотники, неожиданно сильным движением выбросила себя из кресла и склонилась над ней.
— Эй! Я не подумала. Ты, может, беременна? Когда ты должна поклоняться Луне?
Тяжелый мутный взгляд уставился на нее.
— Хочешь сказать, это что-то изменило бы… лично для тебя?
— Ради того, чтобы сохранить ребенка, ты можешь отказаться.
В голосе ее Имоджин расслышала неприкрытый страх.
Да, если она откажется, если примет условия Олойхора и продаст ее — ради ребенка! — Дайана умрет раньше.
Можно взвесить, сколько удовлетворения принесет ее смерть.
— Не надейся, — услышала она. — Ребенку все одно не жить. Олойхор не позволит тебе сохранить его, особенно если он окажется рыжим. Более того, думаю, он захочет быть уверен в своем отцовстве.
— Почему ты не хочешь родить сама? Укрепила бы свои позиции.
— Да… если бы это был Ким и если бы я держала его сторону. Если бы могла, давно бы сделала, — безразлично ответила Дайана. — Пусть это тебя не беспокоит, тут давно все за тебя продумано. Карна понесла. Без наследника не останемся.
— Ладно, — решилась Имоджин, отбрасывая волосы с лица. Жест, которым она это сделала, был рассчитан на длинные пряди, она удивилась тому, как быстро закончилось скольжение шелка по ладони. Мысль о мече в руке странным образом отодвинула назад мысли о боли во всем теле. — Скажи ему, я согласна. Пусть присылает швей и организует ристания. Скажи ему, что ты была убедительна.
— Сама скажешь.
Любовь. Даже если бы у них с Кимом было больше времени друг для друга, даже если бы в нем нашлось место для непонимания и ссор… Даже и тогда Имоджин, закрыв для убедительности глаза, перебирала бы в памяти низку сокровенных моментов, крупных, как жемчужины… и таких же редких, сумбурных, где мужчина мешался с мальчиком. Прикосновение его рук. Его губ.
Отсветы огня на коже. Взгляды из-под ресниц. Отдельные интонации сказанных слов. Любовь…

Отлитая из бронзы луна нависла над землёй, чуточку выпуклой сверху, голой и только немного подернутой бурой примороженной травой. На траве мертвенно блестела изморозь, похожая на творение упорного ювелира.
От тяжести луны провисли небеса, струны, на которых она была подвешена, напряглись и готовы были лопнуть, огласив пустошь звоном и последующим гулким ударом.
Издали, со стороны придорожных хуторов назойливо и непривычно тянуло гарью, выли псы, озадаченные внезапным одиночеством и неумело сбивающиеся в стаю.
В темном кругу навзничь лежал человек с развороченной грудью.
Что бывает, когда ответственность, возложенная на тебя, чрезмерна? Когда долг, назначенный к исполнению для целого мира, падает на плечи одного? Когда слово за тебя дадено задолго до того, как ты пробился из зерна, а теперь ты — лишь единая травинка, выдранная с корнем из почвы, но иронией судьбы еще живая, и в силу этого обстоятельства обязанная исполнять долг?
Даже если за тобой нет пригляда силы, облеченной правом приказывать тебе. Как возможно с этим жить?
Можно просто умереть. Однако эта ниточка, тонкая и вибрирующая, слишком крепка еще, чтобы оборваться сама. Материнское тело Леса дало достаточный импульс, чтобы к жизни пробудилось именно твое зернышко, и в течение своего сезона былинка получала свою долю питательных веществ, тогда как правила отдачи подразумевали для нее только отдачу по способности. Она могла отдать не более, чем свою жизнь. Но и жизнь — если потребуется. А значит — долг. К счастью или нет, травинка знала слово «долг». Других, какими могла бы оправдаться даже в своих глазах, — не знала. Здесь и сейчас травинка была всем, что осталось от Леса. Что и дало ей право называться здесь единственным Лесом. А за звание должно платить.
Еще она могла чувствовать возбуждавший ее аромат.
Еще бы, ведь она лежала в самой середине пятна вожделенной крови, не то оторванная от материнского массива краем одежды, не то попавшая под подошву с комом влажной земли. Дурманящий запах поднимался стеной, отделяя скудное сознание и от собак неподалеку, и от забытой овцы, переступающей твердыми копытцами в низком кустарнике.
Нитевидный корешок, согретый в тепле человеческой крови, коснулся земли, обагренной тою же кровью, а потому не смерзшейся еще в цельный предзимний ком. Отростки настолько тонкие, что глаз не увидел бы их и при свете, впились в почву, и тут же — не мозг, нет! — но примитивное растительное сознание травинки уловило вокруг себя биение жизней, пульс сил, множество токов их, и аромат. И оно воспряло. Мышиные семьи в норах, полных зерна, неподвижные бронзовые ящерки, на зиму пригасившие искру внутри себя, вялые слизни, покрытые пульсирующей сеткой жил, жуки, мураши, кузнечики, даже куколки бабочек, зарытые в ожидании весны. Жизненные силы упавших в землю семян, все, что надеялось пойти в рост, расцвести, отплодоносить. Все это можно было взять. Имея все это, травинка могла бы подняться макушкой до неба, корнями пронзить центр земли. Былинкой-смертью была бы она тогда. Но единственный этический закон, которому подчинялась травинка, подразумевал выплату ею своей части долга за королевскую кровь. Теперь, когда она оставалась одна за всех, это означало, что долг во всем его объеме платить ей. Что слово, данное силой, которая и выше ее, и больше, вынуждает ее зваться былинкой-жизнью. Но что могла она отдать, кроме горького сока своей дешевой жизни?
Примитивное решение было найдено второпях. Одна половина ее сознания стала смертью, чтобы вторая могла назваться жизнью. Одна брала, чтобы было что отдавать второй.
Итак, сперва кровь. Невзирая на то что в землю вытекло ее много, Лес, покуда тело находилось на его территории, непрестанно стимулировал образование все новых и новых кровяных телец. Подкрепив собственные силы, что оставило в круге земли мертвый пятачок, былинка-смерть связалась излучением жизни с тем, что еще было живо в этом теле, чтобы определить характер повреждений и спланировать дальнейшие действия. Кровь в жилах присутствовала, однако инструмент, с помощью которого она нагнеталась в жилы, был варварски вырван со своего места. И живая кровь, полная сахара и кислорода, стояла в артериях и венах неподвижно, в то время как фабрики-клетки, производящие белки, без подачи снаружи энергии и сырья исчерпывали последние запасы. Особенно тревожным было положение в клетках мозга. Получая питание в последнюю очередь, после мышц и жадной захватчицы-печени, они совсем уже погрузились во тьму и тишину. Оставались считанные минуты до тех пор, когда изменения станут необратимы.
Если не включить их немедленно, центр управления, отдающий приказы телу, в том числе и на регенерацию тканей, умрет окончательно и бесповоротно.
Овца, привлеченная запахом человека, подошла ближе. Парок из ее мягких ноздрей коснулся распростертого тела, потом колени ее подогнулись. Былинка-смерть не могла упустить ее. Она должна была взять все, что было в ней живого, включая жизнь микроорганизмов вплоть до клеток, составляющих их, хотя бы только для того, чтобы былинка-жизнь отдала это немедленно.
Структурные коды, в том числе и те, что необходимы для однозначной регенерации утраченного органа, были записаны внутри самих строительных кирпичиков, на языке, доступном клетке, и возможность воссоздания необходимой части тела стояла лишь за питанием и быстротой. Искалеченные оборванные сосуды замкнулись накоротко, тромбы рассосались, кровь пошла, подчиняясь давлению силы извне и омывая мозг, импульсы которого сперва слабо, а затем все увереннее руководили внутриклеточным производством. Словно поочередно зажигался свет в каждой из клеток-производителей, и все они постепенно включались в общую работу. Сперва только для того, чтобы нагреть организм до температуры, необходимой для начала самостоятельного синтеза.
Потом края страшной раны сомкнулись, и в ее глубоком кровавом нутре зародилась крошечная почка.
Само по себе сделать это не было трудно. Былинкажизнь изнемогла скорее от ответственности, от неуверенности в том, что последовательность действий выбрана ею правильно. От непрерывности этого «возьми-отдай», от условия жесткой, и даже жестокой экономии, при которой она не могла отпустить на сторону ни единого джоуля. Любая упущенная калория могла бы стать роковой.
Какое-то время былинка-жизнь непосредственно участвовала в процессе, потом ее роль свелась к наблюдению, и она лишь изредка перенаправляла потоки питающей силы.
Да вот еще мучительно озиралась в поисках новых источников. Если бы кто надоумился посмотреть сверху, увидел бы поразившее его воображение черное пятно посреди жухлой, убитой морозом пустоши. Однако если бы кто и сумел посмотреть сверху, как птица, то едва ли он убрался бы восвояси. Птицы падали вниз камнем, словно сбитые стрелой. Птичья кровь горяча, и способность их к лету шла в ту же топку и переплавлялась в силы вдохновения и души. В том, кто поднимется отсюда, будет нечто от существа, способного летать.
Убедившись в своем могуществе, былинка-жизнь решилась допустить собак. Давно они бродили вокруг, повизгивая и подвывая, сбитые с толку манящим запахом крови и мороком, который, рискуя всем предприятием, былинка-жизнь, для них обернувшаяся былинкой-смертью, воздвигла на пути к беззащитной добыче. Едва ли она смогла бы возместить ущерб, когда бы они взялись рвать зубами и растаскивать по стерне уже теплое тело ее подопечного. Раньше… но не теперь, когда странная сытая дрема одолевала их вблизи пищи, и тяжелые головы утыкались в землю меж лапами. В том, кто поднимется с этой земли, будет нечто от хищника, способного как защитить свою собственность, так и убить за нее.
Тот, кто поднимется с этой земли, не будет вполне человеком. Воскрешенное существо обретает статус бога.
Кристаллы изморози таяли, касаясь губ. Волосы цвета осени, еще недавно казавшиеся столь же безжизненными, как переплетенная с ними трава, трепетали от ветра.
Пар дыхания кристаллизовался в холодном воздухе. Сознание уже блуждало где-то там, под сомкнутыми веками, ощущая мир как череду нереальных образов, как сон, где есть вещи и пострашнее смерти. И будучи все еще не до конца уверена в том, что она сделала это, былинкажизнь сделала для него последнее, что, по ее мнению, оставалось сделать. Включила сознание. Боль, от которой распахнулись глаза цвета зимней воды. Такие же глубокие и покамест обращенные в себя. Спустя некоторое время им удалось сфокусироваться на травинке. Мышцы лица, окостеневшие, отвыкшие от мимики, да и просто замерзшие, дрогнули. Лицо исказилось, потом мучительно медленно уголки губ тронулись вверх. Расслабившись на спине, запрокинув голову, человек пронзил улыбкой пепельные небеса. Потом, с непривычки неуклюже переваливаясь с локтя на локоть, он сел. Улыбка скрылась, когда обнаружилось, что в черном кругу докуда видит глаз жив лишь он один и этот чахлый кустик-пучок.
Исполнившись скромной гордости, былинка-жизнь ждала награды. В конце концов, то, что она сделала, намного превышало ее представление о себе. Ложка крови в качестве ответного дара ее бы устроила. Она была в совершенном недоумении, когда пальцы левой руки сомкнулись на ее листьях, а пальцы правой, обдираемые в кровь, выгребли ее из смерзшейся земли, где она уже совсем было основала свое новое королевство.
Предметом ее отдельной гордости, тем, что она сделала особенно хорошо, была память, из которой не упущено ни грана.

10. Бог на пыльной арене

Если Имоджин полагала, что дело ограничится одним только согласием, то она ошибалась. Теперь ей пришлось переносить общество множества людей, которые просто делали относительно нее свое дело и которым, в сущности, было наплевать и на нее, и на то, что свершилось преступление, переворот, убийство, и даже не одно, Олойхор спешил, ему не терпелось закрепить свое положение браком и коронацией. Поэтому ее круглый день вертели у зеркала, не давая присесть, целая толпа белошвеек корпела над ее венчальным платьем. Множество лиц, среди которых не было ни одного знакомого, размазывались и сливались в одну бесконечную ленту, вьющуюся вокруг нее. Теперь у Имоджин, однако, была цель, а ради осуществления цели можно было выдержать и нечто большее, чем несколько дней на ногах. Хуже всего было то, что дело не ограничилось одним лишь произнесенным ею «да».
Теперь ей приходилось терпеть Олойхора. Теперь, когда он думал, что сломал ее, он никак не мог удержаться, чтобы лишний раз не причинить ей боль. Но теперь, когда он думал, что сломал ее, она никак не могла его осадить.
Ни единым словом. Только смотреть ему в глаза, не отводя взгляда и думая о своей цели да вот еще о том, что авантюра, в которую он ввязался, перемолола его вернее, чем даже ее. Непременно уделяя ей час-полтора от своих дневных хлопот, поглаживая ей плечико, дыша ей в волосы, Олойхор воскрешал в ее памяти именно те картины, какие она хотела бы забыть, когда бы ее согласие было искренним. Имоджин быстро сделала это открытие: Олойхор ненавидел ее. Но и любил, конечно, тоже. Не видя ее подле себя, он не мог справиться с потребностью ощущать ее в своем владении. Когда же она оказывалась рядом, искушение отыграть ей эту зависимость оказывалось слишком велико. К тому же очевидно было, что он никогда не простит ей, что не он был ее первоначальным выбором. Вновь и вновь возбуждал в себе старую обиду, словно снова и снова касаясь обнаженного нерва больного зуба. Когда другим казалось, что он шепчет невесте на ухо ласковые слова, на самом деле он напоминал ей о Киме. Перебирая пряди ее волос, он невзначай проводил ногтем поперек ее трепещущего горла, и Имоджин проклинала себя за эти содрогания, за то, что еще не окончательно умерла, за то, что позволяет тревожить себя чему-то такому, что уже должно быть оставлено за границей, которую она, как ей казалось, перешагнула.
Смерть, смерть. Она по-прежнему грезила мертвой жизнью, каковой представлялся ей Ким, и которая была прекрасна, тогда как рядом в лице Олойхора улыбалась ей живая смерть.
И даже старинная детская хитрость не приносила ей облегчения. Она не могла прошептать свои волшебные слова, главным образом потому, что ей не было страшно. Совсем. Или скорее ей было страшно как человеку, внезапно утратившему способность ощущать боль. Она думала о смерти как о злой шутке, мелкой пакости, какую она подстроила бы Олойхору, лишив его обладания любимой игрушкой, и более того, вынудив его самостоятельно ее разломать.
Олойхор предал гласности легенду о близнецах. Ухмыляясь в лицо, он поведал о ней и Имоджин, внешне все такой же неподвижной. Легенда сделала понятным многое, в том числе роль, отведенную ей в этой игре изначально. Легенда нужна была Олойхору, чтобы объяснить его поспешный брак с Имоджин, и права, которые он вместе с нею наследовал. Легенда накрыла его плечи невидимым плащом боязливого почтения и делала бестактным вопрос о том, куда девался его рыжий брат. Ибо сказано: один из них — чудовище. А значит, другой, тот, кто герой, должен был принять на себя эту тяготу, страшную мучительную тайну, боль, которую нести до конца дней. «У нас с тобой есть все, чтобы тоже сыграть в эту игру, — сказал Олойхор Имоджин, когда они были наедине. — Но мы оставим неправильного близнеца. Так веселее».
Платье вышло роскошным, именно таким, чтобы удовлетворить представления Олойхора о королевском величии. Величие это, судя по всему, было малоподвижно, статично, сковано тесным — не продохнуть — корсажем на шнурках. Во всей этой бледно-лиловой, расшитой жемчугом роскоши Имоджин и шагу ступить не могла. Не привыкла она ни к широким юбкам, ни к низким вырезам декольте. Унизанная жемчужинами сетка на иноземный манер с запихнутой туда фальшивой косой, как могла, маскировала отсутствие у Имоджин своих волос. Ей наконец позволили вымыться и, равнодушная снаружи, но трепеща изнутри от сознания и близости цели, она позволила снова произвести над собой весь ритуал невестинского облачения. Сегодня как никогда она чувствовала себя куклой, которую так и этак вертят чужие руки. При иных обстоятельствах платье, возможно, понравилось бы ей. Ее бы, может, возбуждала мысль надеть его для другого. Волны шелка и капли жемчуга.
Женщина, взглянувшая на нее из зеркала, была незнакомой и, честно говоря, прекрасной. Опавшие щеки позволили выделиться глазам, и без того подчеркнутым кругами, но из глаз этих смотрели болезнь и экзальтированное безумие. Ким никогда не обменял бы ее здоровье на такую красоту.
Члены от волнения сделались неподвижны. И когда жених в сопровождении свиты зашел за ней, чтобы вместе появиться на поле, огороженном для ристаний, когда Имоджин деревянной рукой оперлась на его локоть, Олойхор, кажется, остался удовлетворен. Ему, очевидно, не хватало ни такта, ни воображения, чтобы под этим чуждым Имоджин обликом разглядеть чуждое существо.
После всего, что произошло, после нагроможденных им курганов лжи, под которыми он похоронил свои преступления, он, очевидно, не представлял себе меры ее ненависти и решимости эту ненависть воплотить.

Странно и где-то даже смешно. Воспринимая как негодный фарс и саму свадьбу, и все сопровождавшие ее ритуалы, Имоджин буквально молилась всем богам, которых знала, чтобы отвести непогоду. Ристания были ее единственной надеждой. Если их отменят, в этот день ей, возможно, не придется взять в руки даже ножа для резки мяса.
К тому же, привыкнув к мысли, что меч Олойхора войдет в ее сердце быстро и практически безболезненно, к иному способу самоубийства Имоджин готова не была.
Невзирая на всю невозможность далее выносить эту боль.
Внутреннее напряжение, поддерживаемое взглядами в сторону Дайаны, ощущение объединяющей их тайны были вроде вожжей и удил, а также — шпор, подгонявших ее двигаться в единственном избранном направлении. То, что ей предстояло, не оставляло ей возможности размышлять об иных вариантах.
Для состязаний в воинских искусствах традиционно был отведен пустырь, примыкавший к заднему двору королевского терема. Там выгородили площадку, где стреляли из луков по круглым, измалеванным красной краской мишеням на треногах, отсекли и разделили легким низеньким барьером дорожку, чтобы было где скакать навстречу друг другу конным копейщикам, а самое главное: выделили круг поединщиков-меченосцев, сражавшихся пешими. Выходить на свежий песок дозволялось только участникам, пересекать его — только распорядителям состязаний. В прежние годы, когда Имоджин в составе королевской семьи присутствовала на ристаниях, она с братьями-принцами заявлялась сюда пораньше, повисала на ограде из жердей и видела, как служители выносят из сараев струганые скамьи, которые в течение года натирали маслом — для важных персон. Над ними воздвигали навес из ткани в сине-желтую полоску, на сами скамьи для удобства раскладывали коврики и подушки. Те, кто попроще, довольствовались досками, положенными на козлы и устланными домоткаными половиками во избежание случайной занозы в нежном месте. Чернь же и вовсе стояла на своих двоих по тремсторонам квадрата. Мальчишки жалели, что не могут, как их ровесники, остаться здесь, вплотную к жердям ограждения, так чтобы всадники на разгоряченных конях проносились прямо на расстоянии вытянутой руки, обдавая зрителей разлетающимся песком и пеной с удил.
Потом они и сами сшиблись тут несчетное число раз.
Но это было давно. Что говорить, тогда и солнце светило ярче. Эпоха, когда время тянется бесконечно, осталась в детстве. Сегодня все, кто явился сюда, ждали явления царственной пары, и Олойхор полностью исчерпал возможности права появиться последним.
— Вытащи глаза из пола, — сказал он ей, дернув для убедительности за руку. — Гляди кругом!
Имоджин поглядела и ахнула про себя. Из тех, кто снизу вверх смотрел на царственную чету, она почти никого не узнавала. Чужие лица. Из тех, кого приблизил к себе Клаус, не было практически никого. Разве что тот… и вон тот, под руку с незнакомой женщиной. Должно быть, из тех, кто при прежнем короле тщетно ожидал при дворе милостей. Клаус доподлинно знал, кто чего стоит. Не тех Олойхор отличает, не тех.
Но зато кодла вся при нем, Дайана с гонором теневой королевы. Карна с грудями, как у кормилицы. Циклоп, величественный и страшный — опора власти. И Шнырь при них — мелкой сволочью. Те, кто знает истинное положение вещей. Те, кто держит в руках самого короля.
— Так лучше, — удовлетворенно произнес над ее ухом Олойхор.
Спокойно, с совершенно ясной головой Имоджин досмотрела до конца состязательную программу. Страсти возбужденной толпы не задели ее даже краем плаща.
Действующие лица исполняли свои роли с подобающим энтузиазмом, лучники бранились между собой, кони оставляли на песке дымящиеся кучи, витязи волтузили друг дружку, покуда была сила держаться на ногах. Публика рукоплескала, и на этих волнах Имоджин раскачивалась, будто стоя на доске. Детская память о годах, проведенных у моря, сохранила воспоминания о чудаках, катавшихся на приливной волне, испытывавших странный, за гранью понимания восторг при виде надвигающейся водяной стены. Так примерно она себя и ощущала все то время, пока длились ристания, солнце перемещалось по небосводу, а вместе с ним ползла и тень, отбрасываемая навесом на скамьи.
Еще ее поддерживало знание ритуала. На господское возвышение Имоджин проследовала перед своим королем и господином. Чтобы спуститься обратно, вниз, пришлось бы миновать его. Именно это ей и придется сделать: как Госпожа ристания — ведь состязания проводились в ее честь — королевская невеста должна была возложить венок на победителя в схватке благородных. Вот и победитель уже готов: пошатываясь от усталости, спешившийся витязь вышел на середину, снял шлем с бармицей и, преклонив колено, ждал, когда она спустится вниз и произнесет свою долю торжественных речей. Волосы его взмокли и облепили чело.
Имоджин встала и потратила несколько секунд, разбирая складчатые юбки. Олойхор едва ли будет в восторге, если она упадет, наступив на ступеньках на подол. Да и сама она готова была принять смерть от руки коронованного убийцы мужа, но не смех от простонародья.
Хотя… хотя едва ли кто-нибудь тут осмелится прыснуть даже в рукав под суровым взором Циклопа Бийика. Можно задуматься, хорошо это или плохо. Но не сейчас.
Имоджин прошелестела шелком мимо Олойхора, мимо Циклопа, заметно отшатнувшегося, стоило ей с ним поравняться. Когда она миновала Дайану, что-то острое коснулось ее бока, чиркнув по шелку и оцарапав кожу.
Имоджин кивнула и прикрыла распоротый шов широким рукавом. Карна как обычно посмотрела сквозь нее.
Едва ли она воспринимала окружающий мир иначе, чем бессмысленное сочетание цветных пятен. Она ведь беременна. Как это?..
Самой Имоджин мир казался настолько тяжелым, что вот-вот выскользнет из пальцев. «Мне страшно», — сказала она про себя. Но вышло неубедительно.
Под туфлями скрипел песок. Это ведь уже не возможность, не замысел, не план. Это вот оно. Уже. Сейчас уже никуда. Вот сейчас она вытащит глаза из земли, откроет рот и произнесет слова, которых не вернуть.
Почти интуитивно сообразив, что достигла центра арены, Имоджин повернулась лицом к королевским креслам. Все смотрели на нее. Она зажмурилась, представив себе обнимающие.ее руки Кима. Помогло. Она почти почувствовала их.
— Ристания не окончены, — сказала она.
Получилось громко, и слова ее отозвались недоуменным ропотом по рядам.
— Стоя на этом месте, каждый может потребовать меч, — продолжила женщина в круге. — И вызвать каждого, на жизнь или на смерть. Я требую себе меч.
Она протянула руку в сторону и чуть назад и замерла, ожидая, пока распорядитель вложит рукоять ей в ладонь. И он вложил, когда оторопь его прошла, с опаской глянув на высокие скамьи и оправдавшись формулой:
— Таков закон.
Другой рукой Имоджин надорвала распоротый шов.
Платье упало к ногам и она буднично вышагнула из него, стряхнув по дороге неудобные туфли. Теперь на ней были короткие, чуть ниже колен брюки, которые сшили для нее в числе прочих обновок под предлогом участия в охоте, и рубашка Кима, та самая, запачканная и запятнанная кровью. Имоджин удалось спрятать ее, а когда определился фасон подвенечного платья, она частью оторвала, а частью отгрызла рукава и ворот — очень уж хорош был этот прочный лен. Теперь оставшиеся на ней лоскуты уже почти ничего не прикрывали. В том числе и исполосованную спину, рубцы на которой от крохотного усилия вновь начали кровоточить. Имоджин стряхнула сетку с головы. Короткие волосы повисли вдоль лица.
Вся красота, что была в ней, осталась лежать на песке горсткой тряпок. Сама же Имоджин была чистейшим отчаянием.
Победитель, осознав, что никто не собирается сию минуту вручать ему венок и целовать в уста, тихо растворился в толпе. Имоджин не обратила на него внимания.
Меч лег в руку легко: недаром в детстве она намахалась тяжелой деревяшкой, когда близнецы показывали ей, «как надо». Мышцы напряглись, и, пожалуй, это было приятное чувство.
— Я обвиняю этого человека, — клинок в ее руке безошибочно указал, которого именно, — в братоубийстве, в принуждении к браку и в узурпации власти, а поискать — так и еще найдется. Я не могу обратиться к его правосудию, поэтому требую, чтобы он вышел сюда с оружием в руках. Мне нечего терять.
Это был третий шок, из тех, что она обрушила на них за минуту. Молчали все.
— Циклоп, — лениво произнес Олойхор в тишине, — спустись вниз и приволоки за волосы эту спятившую лживую суку.
Циклоп отстранился и, судя по жестикуляции и выражению лица, попытался шепотом доказать, что негоже ему против бабы… Имоджин, однако, помнила, что причиной этому сопротивлению — сверхъестественный страх.
— Возможно, я спятила, — ответила Имоджин. — Немудрено. Возможно, ты превратил меня в суку. Но какая выгода мне лгать, если за слово, сказанное вслух, я заплачу жизнью?
— Бессмысленно, — констатировала в ложе Дайана. — Она порочит твое имя. Даже если ты заткнешь ей рот, едва ли этим пресечешь слухи… Прими как есть и утвердись силой. Они примут тебя любого, коли будут бояться.
— Заткнись сама, — отмахнулся Олойхор. — Циклоп!
— Я не могу! — выдохнул коннетабль.
Секунду они мерили друг дружку взглядами.
— Ты можешь мне воспротивиться, — согласился Олойхор. — Ты даже можешь убить меня прямо здесь. Но ты не тот человек, что убьет короля на глазах подданных и уйдет невредимым. Ты не сможешь отыграть у меня толпу. Тебя разорвут. Поэтому ты спустишься вниз и притащишь сюда спятившую бабу. Потом я решу, что с ней делать. Для того, чтобы растереть ее, как плевок, тебе не нужен даже меч.
Сгорбившись, Циклоп стал спускаться на арену, таки прихватив меч. Тишина встала такая, что ее впору ножом резать. Имоджин растерялась. Как бы дурно она ни думала об Олойхоре, все же ей казалось, что все личное, что было меж ними — и хорошее, и плохое, — не позволит ему поставить меж собой и ею третьего. Она рассчитывала на его ненависть, поскольку верила, что в ней таится все-таки капля любви. Она никак не предполагала, что пес короля принесет ее хозяину и положит к его ногам — для наказания.
— Он выставил против меня чемпиона, — громко сказала Имоджин, покрепче цепляясь за землю босыми ногами. — Кто-нибудь из мужчин выйдет вместо меня?
— А наградишь его чем? — бросил Олойхор с высокого места. — Телом? Оно подержанное.
— Мое тело по любви и закону получил твой брат-близнец с моего доброго согласия. Больше у меня все равно ничего нет.
Пусть и неохотно, Циклоп приближался. Шлем на нем был диковинный, в виде собачьей головы. Когда он опускал забрало, собака будто скалилась. Имоджин стиснула губы и перехватила меч острием к себе. То, что прошло бы с Олойхором, никогда не пройдет с его коннетаблем. Значит, остается одно…
Мужская ладонь, коснувшись ее плеча, сдвинула Имоджин на полшага, и этого оказалось достаточно, чтобы в центре круга стояла теперь не она. Оглядываться она не стала. Ей вполне достаточно было следить за перемещениями взгляда и сменой выражений лица Циклопа Бийика. При виде мужчины напротив оно отразило явное облегчение. Длинный тонкий меч с шелестом покинул ножны. Такой же шелест раздался в ответ из-за правого ее плеча.
— Я сдержала бы свое слово, — сказала она, не поворачивая головы и тихо, только чтобы услышал человек, соблазнившийся ее выступающими позвонками и иссеченной спиной. Иного она не предполагала — для того, чтобы проросли брошенные ею обвинения, времени прошло слишком мало. — Однако боюсь, нам с тобой доведется лишь умереть вместе.
Короткий невнятный смешок был ей ответом, и, повинуясь отстраняющему жесту, Имоджин отошла, чтобы не помешать. Смысла в этом было немного — вольно или невольно Циклоп приближался к противнику такой дугой, чтобы оставить женщину как можно дальше. Но зато так она могла увидеть больше.
Боец, вышедший за нее, выглядел плохо. Привыкнув оценивать людей беглым взглядом, Имоджин определила бы его в отребье, что бродит по дорогам, ища, кому дороже продать свой меч. Судя по дешевому кожаному шлему с прорезями для глаз, защищавшему лицо до середины щек, наниматели не слишком его ценили. Те, кто знал дело и понятие о чести имел, быстро находили себе дружину, куда врастали корнями. Вместо кольчуги поверх запачканной полотняной рубахи была на нем надета кожаная же безрукавка. От близнецов Имоджин слышала, что умеющий человек в этакой коже неуязвим почище, чем с ног до головы в железе, что только прямой удар опасен, а любой другой пройдет скользом… Вот только не было у нее никаких сомнений в способности Циклопа нанести такой удар.
И еще он был тощий. Почти такой же худой, как Циклоп, и на пол-ладони ниже. Имоджин посмотрела в сторону королевских мест. Альтернативой ему был Олойхор. Едва ли она выбрала бы такое перекати-поле себе в мужья, но что поделать — именно он сейчас платил назначенную цену.
Мужчины, чуть наклонившись и согнув ноги в коленях, двинулись кругом по песку, каждый — правым плечом вперед, сохраняя меж собой дистанцию. Обязательный ритуал, танец перед танцем, нечто вроде разведки.
Но только одна Имоджин здесь знала, что оборотня так просто не убьешь.
Первым нанес удар королевский коннетабль, вероятно, чувствовавший на своей спине подстегивающий хозяйский взгляд. Этот удар был легко отражен. Внутри Имоджин было пусто и легко, ей казалось, она готова подняться в воздух, чтобы ее ветром унесло. Далеко-далеко отсюда. Наверное, оттого, что теперь от нее ничего не зависело. Толкотня на песке, за которой и придворные, и толпа следили, затаив дыхание, выглядела как… толкотня на песке. Вот только длилась она явно дольше, чем хотелось ерзавшему наверху Олойхору. На каждый финт Циклопа приходился другой финт, блок следовал за выпадом, и самые хитрые и подлые его ловушки оставались пустыми. Как будто противник видел его насквозь и… вперед. Имоджин, со своей стороны, видела только мелькание стали, рук и ног. Звенящее напряжение зрителей, тех, «кто понимает», должно было, вероятно, подсказать, что происходит нечто из ряда вон. Действительно, кто бы мог подумать: великий Циклоп встретил примерно равного и уже дышит с трудом!
Имоджин пришлось пятиться и отходить, чтобы дать развернуться двум крупным мужчинам, которых схватка мотала с одной стороны поединного круга на другую.
Иной раз они оказывались близко. Тогда она слышала хрип и иногда — беззлобную ругань. Видела мельком выкаченные белки Циклоповых глаз.
И все же оборотень доказал, что его нельзя сбрасывать со счетов. Сильный боковой удар, нацеленный в голову, пришелец отразил, поднырнув под вражеский меч и переведя его вниз, в песок. Он надеялся, видимо, прижать клинок врага своим. Циклоп, развернутый ударом вслед своему мечу, не мог противиться усилию, повторявшему его собственное. Но того короткого момента, когда оба кренились к своим перекрещенным клинкам, ему хватило, чтобы обрести равновесие — звериная натура! — и наступить на верхний меч сапогом, подкованным железом. Пока тот, второй, осознавал, что значит короткое тоскливое треньканье, в тот крошечный миг, что невозможно не истратить на расширение глаз и судорожный вздох отчаяния, Циклоп уже рушил освобожденный клинок ему на голову. Рука противника взметнулась навстречу, останавливая сталь обломком, и вот тогда Циклоп левой рукой всадил ему в печень нож, скользнувший из рукава. Толпа охнула единым голосомстоном, Имоджин прижала запястье ко рту, впившись в него зубами. Крик боли… вырвался не из тех уст!
Взвыл Циклоп, отчаянно, по-звериному безнадежно, отпихнув сапогом в грудь упавшего на колени врага, и пошел прочь, шатаясь… пока не привалился к жердевой ограде, сорвав с себя шлем и тяжко, со всхлипом дыша.
Лента крови, струившаяся из раны, оставила дорожку на песке, сперва сплошную, потом прерывистую, потом — чуть заметные капли. Раненый отполз на другую сторону ристалища, вырвал нож и тоже попытался приподняться, опираясь на жерди спиной, хватая воздух ртом.
Имоджин двинулась к нему на негнущихся ногах. Кем бы он ни был… он платил цену.
— Погоди, — прохрипел он, — женщина. Дай передохну. Мне еще любить тебя… всю ночь!
И усмехнулся во весь рот.
Брови Имоджин взметнулись домиком, и она осталась стоять, где была, посередине. Зрители висели на ограде, не то ближе теснясь к невиданному зрелищу, не то ища, на что опереться: королевская забава длилась не первый час и не второй. Первый раз на памяти даже самых древних старцев здесь, на месте для забавы, убивали всерьез.
И он поднялся. Медленно, очевидно, превозмогая сильную боль. А Циклоп, напротив, опустился на подкосившихся ногах, как выпитый. Противник шагнул к нему, на середине ристалища наклонился и достал из сапога странный нож. Деревянный. Живой: еще не засохли зеленые листья на тонкой ветке, нелепо торчащей из рукоятки. Словно только сейчас его вырезали. Циклоп только сморгнул. Оперся руками оземь. И что-то сделалось с его лицом, оно удлинилось, лоб побежал назад, кольчуга на кожаной основе напряглась, распираемая грудью, и лопнула. Толпа охнула и отшатнулась прочь. Чудовище последним рывком дернулось скакнуть на ограду, но сил не хватило, и оно рухнуло обратно, не сводя глаз с деревянного ножа, с зеленой веточки, качавшейся на черенке. Удар, загнавший ему в сердце эту остро заточенную щепку, был почти милосердным.
Превозмогая невесть откуда взявшуюся слабость, Имоджин пошла к победителю, не сводя пристального взгляда с лица, закрытого полушлемом, с незнакомых ей мужественных складок от крыльев носа. Как они, мужчины, ноги вытаскивают из этого песка? Какого цвета была бы щетина на этих гладко выбритых щеках?
Он взял ее за руку, уверенно, словно не сомневался ни в праве своем, ни в том, что Имоджин сдержит слово.
Другая рука нырнула за пазуху, и пока тянулось недолгое оцепенение, извлекла на свет помятое и грязное растение с комком земли на корнях, нелепую пародию на цветок, какой положено дарить даме. Имоджин полагала, что удивить ее невозможно, для удивления потребны какие-никакие душевные силы. Но пока она стояла удивленная, ее новый мужчина вложил растение в ее руку и предупредительно сжал ей пальцы. А потом они разом развернулись спина к спине, выставив перед собой мечи, словно были тренированы для обороны в паре.
Воодушевления одиночки слишком мало, чтобы разжечь бунт. Бунт провоцирует множество причин, среди которых, возможно, не последнюю роль играет память о героической гибели одиночки. Народный гнев не вспыхнет от искры, напротив, его приходится долго кипятить.
Стоя со своим защитником спина к спине, Имоджин вполне сознавала, сколько у них на самом деле шансов уйти живьем. Королем здесь покамест был Олойхор. Белое-белое лицо, глядящее сверху черными провалами глаз.
Смерть Циклопа ничего не решала, она была лишь смертью пса. То, что он лежал сейчас отвратительной, совершенно мертвой грудой, ничего, в сущности, не меняло.
На престоле восседал человек королевской крови, имевший право двинуть на них верную ему стражу. Даже непонятно было, почему его дружина медлит, тяжко опершись на свои копья.
Ум Имоджин и все ее напряженные чувства обнаружили тут лазейку. Сперва она опустила меч, затем, чуть развернувшись, нерешительно тронула спутника за рукав.
— Пойдем, — шепотом сказала она. — Пока они думают об этом как о божьем суде и ошарашены смертью оборотня.
— Погоди.
Взяв шлем за мягкую макушку, он стянул его прочь, и тут же все солнце дня хлынуло яркой и жаркой волной, окатывая его сверху донизу. Губы Имоджин задрожали. Не сейчас! Сейчас слова любви превратят ее в кисель. Она не узнала его, потому что с ее прежним Кимом этот расходился, как Ким, спустившийся с каких-нибудь небес. Ее чувства будут нужны ему после, когда они без опаски смогут повернуться друг к другу лицом.
— Я забираю свою женщину, — сказал Ким. — Но теперь этого недостаточно. Это не твое место. Твой трон опирается на изменницу-интриганку, дуру и злодея-чудовище. — Шнырь беспокойно шевельнулся, но его, как всегда, при перечислении забыли. — Слазь оттуда.
— Ты мертв, — ответил Олойхор. — Я сам…
— Ты попытался. — Король стоял посреди арены, облаченный в свет. — Ты замарал отцовское место. Олойхор Дерьмо Прилипни. Иди сюда.
Олойхор поднялся на ноги.
— Я брал у тебя семь схваток из десяти, — сказал он.
— Игры кончились.
— Нет! — шепотом воскликнула Имоджин. — Ты не можешь царствовать с именем братоубийцы. Он причинил мне больше зла. Это мое дело. Это же… — она разжала ладонь, глядя на пучок травы, — это — Лес?
— Это Лес и для него, — одними губами напомнил ей Ким. — В любом случае я не могу ни позволить тебе драться с ним, ни отпустить его добром. Он накопит силы и злобы, вернется и принесет с собрй много беды. У меня был случай… узнать брата.
Олойхор, стоя наверху, пошатнулся и приложил ладони к вискам. Все смотрели на него. Лицо у него было влажным, дыхание — прерывистым. Казалось, он испытывает сильную боль. Происходило что-то явно невыносимое для него. Губы его шевельнулись, но, даже напрягая слух, Имоджин ничего не разобрала. Растирая лоб, Олойхор сделал шаг вперед, как слепой, неловко наткнувшись на перила. И упал на колени, а затем завалился на бок, цепляясь пальцами за резные столбики.
Прямо за ним стояла Дайана с презрительным выражением на бледном лице. Не говоря ни слова, она швырнула на песок окровавленный нож-иглу.
— Я знала, — чужим голосом сказала Имоджин, — в конце концов она его предаст.
— Я слишком любила его, — возразила фаворитка. — Тебе не понять. Ему больнее было выносить этот… стыд.
Имоджин разжала пальцы, измятый клубок зелени упал к ее ногам. Она посмотрела на него… и раздавила босой ногой. Потом посмотрела на Кима.
— Это сделала я, а не она. Ты понимаешь.
Он сделал вдох. Сглотнул. Опустил напряженные плечи. Повернулся лицом к изнемогшей от перипетий толпе — подданным. Только самому ему и женщине, стоявшей рядом, ведомо было, какую дань он собрал с них сегодня, особенно с тех, кто ближе стоял.
— Я хочу отдохнуть, — сказал он. — Имодж?..
— Я не пойду в тот терем. — Ее даже передернуло. — Там все не так, как при твоем отце. Надо все вымыть, вычистить, проветрить…
— Ага, — догадливо кивнул Ким. — А там, — он указал подбородком, — все еще конюшни?
Проталкиваясь через очумевшую толпу, они, держась за руки, двинулись к длинным бревенчатым сараям, разделенным на стойла, где топтались и шумно дышали переведенные с летних пастбищ кони. Тронутая морозом рябина алела над жухлой травой. Из отворенных врат пахнуло лошадьми и теплом. В хозяйственной перед входом громоздилась гора сена с воткнутыми в нее вилами: лошадиная порция на сегодня. Конюх нагреб ее с сеновала и убежал смотреть ристания. Имоджин отметила про себя, что при Клаусе всем коням в королевских конюшнях полагался овес. Киммель притворил за собой ворота прямо перед носом эконома, нерешительно спросившего его указаний, а в петли для верности вложил вилы.
— Имодж…
— Где ты был столько времени?!
— Сердце новое… отращивал.
Имоджин судорожно дернула подбородком, подавляя желание разрыдаться.
— Место там… есть?
Наконец, наконец, наконец — уткнуться в грудь, обнять, захлюпать носом, вдохнуть любимый запах, ощутить мягкое сено под спиной. Истории просто обязаны хорошо кончаться. Еще совсем чуть-чуть, и…
— Ким, — спросила вдруг она, — а если я рожу тебе близнецов?